Первая. Она узнала, что в доме Маринина убили Надю, и сразу же вынесла свой вердикт — виновен. Не в смерти, разумеется, в измене. Одно дело, Куропатка — давняя история, и совсем другое — эта мелкая шлюшка, коей она считала Надю. Он предал её и её чувства. Она перестала с ним видеться, в глубине души надеясь, что он заметит её отсутствие, начнёт переживать, позвонит в училище или даже приедет, чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке и обязательно спросит, почему она не приходит. Она ничего не ответит, а просто посмотрит в его карие глаза, и он сам всё поймёт. И осознавая, что этот бред, хотя и желанный, несбыточен, добровольно в него погружалась.
Но когда Ане сообщили, что в колонии, в результате несчастного случая погиб её брат (вторая причина), она сама пошла к Маринину.
Было раннее утро, начало октября. Она торопилась, хотя знала, что слишком рано, и он, может быть, ещё из дома не вышел, но она не могла его пропустить, и сбавить шаг, тоже не получалось — ей было необходимо что-то делать, быстро, не раздумывая. Она пришла действительно рано — двадцать минут восьмого. Маринин появился без пятнадцати.
Анька была поражена, увидев его. Нельзя сказать, что за месяц с небольшим он сильно изменился, но казалось, что его лицо как будто обвисло, но не буквально. Словно кто-то запретил ему улыбаться, привязав в уголках губ и глаз, где обычно образуются морщинки, которых все стесняются, маленькие гирьки, которые не позволяли радоваться, а под «больными» глазами проступила чернота. Он выглядел усталым и даже немного жалким. И это только усилило её злость.
— Значит, переживает из-за на неё….
И когда он подошёл к скамейке, у которой она стояла и курила, слегка улыбнулся, поздоровался, и, догадываясь, о причине её приходила, собирался, как-то приободрить, но молодость опередила.
— Легче стало?
Маринин растеряно отшатнулся.
— Убили его, Вам легче? Преступность всю искоренили?
— Аня…, — нехотя выговорил он, считая, что это имя ей совершенно не идёт, и лёгкий, почти прозрачный комок пара, растворился в воздухе. Можно было попробовать объяснить, но он понимал бесполезность данного мероприятия.
Она знала, что Маринин, действительно, не виноват, и что Илья всё равно бы вляпался, и мстила-то она ему не за брата, а за Надю. За то, что променял её чувства на красивую задницу. И ей казалось, что со смертью Ильи исчезло всё, что связывало их с Марининым, и в какой-то степени она испытывала стыд и вину за свою любовь, и ненавидела себя за всё и сразу.
И тем не менее, уже через два дня она снова шла к отделу, но стыдясь своей выходки, которую, она рассчитывала, он простил. Остановилась в метрах пятнадцати от старой ели — так её почти не было видно, тем более, если не приглядываться. И с тех пор, она «виделась» с ним так. И ей опять-таки казалось, что когда она всё-таки выйдёт из своего укрытия, он обрадуется, и чем дольше, он не будет её видеть, тем приятнее будет встреча.
Пребывающая в неведении о возможном отцовстве Маринина, Катя бросила все силы на поиски покупателя дома. Нашла строительную компанию средней руки, которую очень заинтересовал ни сколько дом, сколько земельный участок и его выгодное расположение. Предполагалось разделить его на несколько равных и на каждом построить небольшой коттедж. Марининский дом, естественно, подлежал сносу.
В свою очередь, Маринин, разрываемый желанием сохранить дом, и сделать так, чтобы он как можно меньше напоминал о Наде, и, пребывая в неведении относительно планов жены, и тоже не ставя её в известность, нанял строительную бригаду для ремонта, и почти каждый вечер мотался в деревню.
Помимо ремонта крыши и стен, был произведён не то, что косметический, а «пластический» ремонт. Были заменены окна, двери, выключатели, перестелен пол и обшиты стены. Всё это потянуло на очень неприличную сумму, которую он сложил из личной заначки, семейной заначки и компенсации за неиспользованный отпуск.
Катя, наивно полагавшая обрадовать мужа предстоящей выгодной продажей (почему-то она решила, что теперь он точно к этому готов), естественно, его не обрадовала. Маринин заявил, что это равносильно, если бы его самого сравняли с землёй, а потом располосовали на равные части, и, переругавшись с Катей, заявил, что уезжает жить в деревню.
Маринин, действительно, уехал, и жил там, как в сказке, три дня и три ночи, после чего, «на баню» приехал Высочин и сманил его к себе. В тот день он, наконец-то, убедился, что Вадим тоже не имеет отношения к Ритиной беременности.
— Я и Еркина?! Саныч, я и Еркина?! Ну, ты дал! — и он сел на старую, но крепкую лавку, уперев вывернутые руки в колени, торчащие из-под полотенца. — Ты не Саныч, ты Петросаныч! Ты ноги её видел? Я вообще удивляюсь, как она ходит? И чтобы я и такие ноги? Саныч, извини, но я не ты.
— У Риты нормальные ноги! — утверждал чуть захмелевший Маринин.
— Вот, именно, нормальные, а не одурительные! Понимаешь, между ними просто пропасть…, просто пропасть, — он не договорил, — что ты ржёшь?
