Эмбер только кивает. Ей не хочется быть среди тех, кто представляет собой разрушение, но она не уверена, приходилось ли ей хоть раз в жизни хотя бы что-нибудь создавать.
– В кратере вулкана, – говорит Калани, – был рождён огненный человек, и этот человек был совершенством.
– В этом есть определённая логика, – перебивает его Дженни, – потому что всё самое лучшее появляется на свет из страданий и боли.
По этой логике, мир, утонувший в Апокалипсисе и живых мертвецах, должен стать если и закатом цивилизации, то только таким, после которого обязательно наступит рассвет – в тысячу раз лучше, чем все предыдущие.
– Всё будет хорошо, – говорит ей Калани.
Они сидят в гараже, хотя машинка давно уже у Давида. Их колени соприкасаются. Они находят друг друга здесь без предварительных договорённостей: сбегают в гараж одновременно, но по отдельности – и вовсе не потому, что каждому хочется побыть в одиночестве, а скорее потому, что каждому необходимо побыть рядом друг с другом.
Калани становится первым, кому Эмбер рассказывает о своём отце. Острова Калани маячат призрачной дымкой перед внутренним взором, стоит только смежить ресницы, ощущение принадлежности к чему-то большому и древнему завораживает, и Эмбер тоже хочется почувствовать себя частью чего-то, но проблема в том, что она никогда не узнает, чего.
– Мне не найти его, даже если я захочу, – признаётся она, глядя Калани куда-то в ключицу. Под распахнутой курткой белеет тонкая майка, всё как обычно.
– Тебе и не нужно, – отвечает Калани.
Эмбер поднимает глаза, смотрит вопросительно, и Калани понимает без слов. Он продолжает:
– Если ты когда-то и отправишься на поиски, то искать будешь только себя.
Эмбер трясёт головой. Её первейшая реакция и первое желание – отшутиться.
– Зачем меня искать? Я вроде как здесь. – Она указывает на себя обеими руками, а потом, прищурившись, смотрит Калани в глаза. – Ты меня не видишь, признайся? Думаешь, я твой невидимый друг?
В ответ она ждёт от него чего-нибудь вроде «для выдуманного друга ты слишком хорошо красишь колёса», но Калани остаётся серьёзным.
– Девочка с самокатом, ты же понимаешь, о чём я.
«Да, – думает Эмбер, – я понимаю. Не обязательно теряться для того, чтобы себя отыскать. Не обязательно не знать, кто ты и где ты, для того, чтобы пытаться найти в себе что-то ещё».
«Ты же просто не умеешь оставаться на одном месте и никуда не бежать», – мог бы сказать ей Калани; он знаёт её достаточно хорошо для таких заключений, но он молчит. Эмбер тоже молчит. Что тут скажешь?
Кроме того, она чувствует себя комфортно, даже когда они молчат. Если честно, и это удивительно, но она в принципе ощущает себя очень комфортно – несмотря на то, что будущее пока неизвестно (ведь список финалистов всё ещё не оглашён), а Вик растрепал всему свету (или – всему тому, что от этого света осталось) её самый главный секрет. Всё тайное становится явным, и с этим вполне можно жить, особенно если не думать, каково с этим жить её матери. Впрочем, опыт и интуиция подсказывают Эмбер: той всё равно.
Всё равно и остальным. Слова Вика остановили лавину всеобщего осуждения, но лавину всеобщей жалости не породили, хотя, кто знает, может, именно на такой эффект он и рассчитывал. Вряд ли за несколько лет он успел бы забыть, как сильно Эмбер не любила, когда её принимались жалеть… Но нет, никто из участников гонок даже не подумал о жалости. Здесь у каждого – своё прошлое, в каждом прошлом – свои демоны и проблемы тоже свои, и, раз уж все в одной лодке, нет смысла кого-то жалеть.
Сложно представить что-то, что сильнее устраивало бы Эмбер. Ей не нравится и не хочется ловить на себе недовольные взгляды только потому, что крыша над её головой была чуть менее дырявой, чем у остальных, или потому, что по трассе она передвигается на самокате, а не пешком. Ей не нравится и не хочется выделяться, во всяком случае, когда за это в неё летят гнилые фрукты и овощи.
Иногда она задумывается о том, почему точно так же не достаётся и Вику, и слова Калани о том, что Вик другой и с ним лучше не связываться, вовсе не кажутся ей аргументом. Но, может быть, все считают, что ему и так достаточно не повезло по жизни: ведь приходится уживаться с собой, а ужиться с Виком – чертовски сложное дело. Кто знает. Любая причина в глазах зрителей и гонщиков выглядит предпочтительней, чем отсутствие каких бы то ни было причин, и теперь, когда причина для Эмбер – понятная всем без исключения – найдена, её больше не трогают.
Лисса только едва заметно кивает при встрече, Вик старается не встречаться, Анна заискивающе улыбается, словно извиняясь за былую агрессию, Стефан в те пару раз, когда она заходит к нему, – бледно улыбается и шутит, что хотел бы оказаться таким же ловким, как она, и отделаться такими же мелочами. Эмбер не признаётся, что «мелочи» всё ещё болят, только улыбается и кивает в ответ.
