Лисса, несмотря на то, что сражается и смотрит на мир как мужчина, остальным пунктам – как женщина – следует безукоризненно. Чтобы никто даже не задумывался о том, что вообще эта куколка – прелесть какая хорошенькая, чудо какая глупенькая – делает верхом на мотоцикле на трассе, заполненной мертвецами.
– Понятно, – кивает Эмбер и отводит глаза. Чужие причины всегда сложно понять, но она понимает Лиссу. Просто не может принять.
– Правила требуют от женщины быть красивой и глупой, так почему бы и нет? – улыбается Лисса.
«А если правила потребуют от женщины быть связанной и одноногой, – думает Эмбер, – что ты будешь делать тогда?»
И зачем, зачем тебе вообще цепляться за все эти правила, если можно спокойно обойтись и без них? Да, вокруг коротко стриженной Кэт не вьются все местные парни, а сама Эмбер заработала только всеобщее неодобрение, но… Ради чего обязательно искать себе кого-то и быть к нему приложением, если можно быть самостоятельной? Цельной? И ради чего, самое страшное, саму себя воспринимать таким приложением?
Она молчит. Ей не хочется осуждать Лиссу и спорить с ней, во всяком случае, сейчас, в этот конкретный момент, когда дойти до собственной комнаты всё ещё тяжело, а Лисса соглашается терпеть её присутствие здесь.
– Сегодня вечером снова придут журналисты. Думаю, они уже здесь. Я буду внизу, – говорит она, закончив с причёской. – Но ты можешь остаться тут, если хочешь.
Не то чтобы Эмбер хотела, но это всё равно лучше, чем куда-то идти. На сегодня она уже находилась.
Не то чтобы у Эмбер был большой опыт общения с самыми разными людьми (хотя если считать покупателей, то да, всё-таки был), но она понимает: не стоит ждать от Лиссы большего. Случайно оказанная помощь не делает их ни подругами, ни даже приятельницами, просто потому, что вряд ли сама Лисса рассматривает такую возможность.
Девушки для неё – конкурентки за место рядом с самым сильным самцом, и поэтому Лисса общается только с парнями, но даже в этом общении сложно разглядеть хоть какую-нибудь искренность, так что… Эмбер говорит ей спасибо и выбрасывает всё произошедшее из головы, как только – ближе к вечеру – выходит из её комнаты в коридор. Нет, она всё ещё благодарна и всегда будет благодарна, но их поездка в город – вовсе не та завязка, из которой вырастают долгие и прочные, полные взаимного доверия отношения. Строго говоря, Эмбер вообще не знает, бывают ли такие отношения в принципе, ей только хочется на это надеяться.
Особенно когда в коридоре её догоняют Дженни и Джонни, а чуть позже в комнату заходит Калани.
– Привет, – говорит он с порога.
Места на её кровати немного, но Дженни валится на кровать справа от неё, Джонни слева, и Эмбер ощущает себя зажатой между близнецами в самые уютные на свете тиски. Она никогда не подумала бы, что чужие прикосновения могут быть настолько комфортными и настолько приятными, но именно в этом тепле она по-настоящему отогревается, именно с этими людьми чувствует себя по-настоящему дома.
– Мы хотели прийти раньше, – доверительно сообщает Дженни. Её волосы взлохмачены и спутаны, полнейший беспорядок, и в этом беспорядке она вся, – но Джонни сказал, тебя лучше не беспокоить.
– Кристофер так сказал, – поправляет её Джонни. – Ты паршиво выглядела, когда к нам заходила.
Дженни фыркает.
– Не слушай его. Уверена, никаким «паршиво» там даже не пахло. Ты прекрасна.
В груди Эмбер зарождается смех. Приятное, щекочущее, бесконечно тёплое чувство.
Ей плевать, как она выглядела, когда заходила к Джонни и Кристоферу, но от энтузиазма, с которым Дженни бросается её защищать, становится хорошо. Ещё лучше становится, когда Калани наконец-то заканчивает мяться в дверях и проходит поближе, усаживается прямо на пол рядом с ними.
– Нашла аптечку? – спрашивает тем временем Джонни, и Эмбер чуть-чуть напрягается.
Ей приходится рассказать о поездке в аптеку, о неожиданной доброте Лиссы и не менее неожиданном нападении зрителей. Соврать или промолчать почему-то даже в голову не приходит: три пары глаз смотрят на неё с тревогой и заботой, и обмануть эти взгляды немыслимо. Ей приходится рассказать и о Вике, и вот тогда все три взгляда мрачнеют.
– Понятненько, – тянет Дженни, и Эмбер удивляется тому, как у неё получается выразить столько ненависти в одном только слове.
Джонни переводит взгляд с неё на Калани, то ли спрашивая о чём-то, то ли прося разрешения, и в конце концов Калани вздыхает.
– Мы знаем, что он имел в виду.
Рука Эмбер непроизвольно тянется к груди, защитным жестом накрывает сердце, сминает футболку. Она ловит себя на этом глупом движении, и ей тут же становится стыдно. Она разжимает пальцы.
– И что же? – Получается хрипло и немного испуганно.
– Сегодня приходили журналисты. – Калани упорно смотрит в пол, а потом вскидывает голову, и Эмбер читает в его лице такое отчаянное желание ничем не обидеть, что ей становится страшно. – Он рассказал им про твою мать. Им, телезрителям, и, получается, всем участникам гонок. Это было при всех.
