Вернулись родители. 1 сентября я должна была пойти в первый класс и канючила, чтобы меня скорее записали в школу. «Не ной, – сказала мама, – нам с папой некогда, пойди и сама запишись». Я так и сделала. Мы жили в Старом Полярном, а школа стояла и до сих пор стоит на макушке сопки в Новом Полярном. Большое трёхэтажное кирпичное здание в виде буквы «П» построили матросы в 1937 году за три летних месяца. Школа была из красного кирпича, во время войны в ней был госпиталь. В её середину попала немецкая бомба. Школу отремонтировали светлым кирпичом. Позднее её оштукатурили, и заделанной раны стало не видно. Одно время директором школы был Н.И. Букин, которому принадлежат слова известной песни «Прощайте, скалистые горы…».
Я пришла. В школе никого не было. Побродила по первому этажу, дёргая за ручки всех дверей. Одна дверь оказалась незапертой. Это была учительская. Там тоже никого не было. Дверь из неё вела в кабинет директора. Постучавшись, вошла. Поздоровалась. За столом сидел строгого вида мужчина, с копной вьющихся рыжих волос на голове, с пронзительным взглядом из-под рыжих бровей, слегка крючковатым носом. Это был директор – Михаил Андреевич Погодин. «Здравствуй, – сказал он. – Зачем пришла?» «В школу записаться», – пропищала я, умирая от страха. «Ну проходи», – подозвал он меня к столу. Спросил имя, фамилию, адрес, кто родители. Записал и сказал, чтобы я приходила 1 сентября в 1 «А» класс. Домой я летела как на крыльях, очень гордая своей самостоятельностью!
Михаила Андреевича – яркого, остроумного человека, уважали, но и побаивались. Директорская квартира была на первом этаже школы, и, когда Михаил Андреевич, высокий, немного сутулый, во время перемены шёл по школьному коридору, его рыжую голову было видно издалека. Нередко он останавливал какого-нибудь нерадивого ученика и затевал с ним разговор. Часто это была выволочка, но какая! Спектакль, который стоило посмотреть! К месту представления сбегались все, кто был в коридоре. Публика, тесным кольцом окружив действующих лиц, весело смеялась! Не знаю, как старшие, а младшие классы просто благоговели перед ним. Школа была одной из лучших в Мурманской области. Видимо, поэтому через несколько лет Михаила Андреевича перевели на работу в Мурманск. Там он возглавил институт усовершенствования учителей. Все последующие директора даже близко не приближались к тому уровню авторитета, каким пользовался Михаил Андреевич Погодин. Школа уже много лет носит его имя.
Итак, я стала первоклассницей! Ни меня, ни моих одноклассников никто в первый раз в школу с цветами не провожал, да и потом тоже в школу за ручку не водили, хотя до школы было довольно далеко – больше двух километров. Зимой, в темень, надо перевалить через сопку, волоча по снегу портфель и увязая в сугробах, которые намело за ночь, зайти за подружкой Галей, потом преодолеть тот самый длинный деревянный мост, а там ещё полкилометра вдоль озера – и школа. Зимой мы носили валенки, на которые натягивали штанины шаровар, чтобы в валенки не набивался снег. Весь день в школе проводили в валенках – сменную обувь ввели в школьный обиход, когда я училась в старших классах. Занятия в школе отменяли в случае штормового предупреждения (значит, жди пурги) или при морозе больше 25 градусов. Во время пурги приходилось сидеть дома, а в мороз все с радостью бежали кататься с горок!
Иногда возвращались из школы коротким путём через Подплав, т. е. по пирсу, к которому были пришвартованы подводные лодки. Тогда Подплав ещё не был отгорожен от города высокой металлической решёткой, и дорога домой была очень интересной. У пирса стояли боевые лодки времён Великой Отечественной войны. У многих из них спереди на рубке во всю её высоту была нарисована красная звезда с кругом в центре. В круге стояла цифра – столько побед над врагом одержала лодка. Лодки часто менялись: одни уходили в плавание, другие возвращались. Мы знали бортовые номера лодок, у которых было больше всего побед, и радовались, когда снова видели их у пирса.
Первой моей учительницей была Анна Николаевна, худая, высокая брюнетка с правильными чертами лица, прямым тонким носом и тонкими губами. Тёмные волосы волной спускались на лоб, далее на левый висок, прикрывая большое родимое пятно. Ей было, наверное, около пятидесяти лет. Она жила с братом в небольшой комнате, в которой стояли две узкие солдатские кровати, покрытые простыми тёмными байковыми одеялами. У окна стоял стол, в углу – простой шифоньер. Очень скромная обстановка.
Анна Николаевна всегда носила тёмно-синий простой костюм. По торжественным случаям надевала белую блузку или платье из тяжёлого шёлка тёмно-синего цвета в мелкий белый горошек. На ногах у неё были видавшие виды чёрные лаковые туфли на небольшом каблуке, с острыми носами. Застёгивались они на пуговицу. Такие туфли носили во времена НЭПа.
Анна Николаевна была строгой учительницей. Если у неё и были любимчики, она этого не показывала. В школе время от времени случались комиссии, и какой-нибудь ревизор сидел в классе на последней парте. В такие моменты было жаль нашу учительницу. Когда она вызывала ученика к доске, а тот, не дай бог, начинал мямлить, запинаться, заикаться или, хуже того, вообще замолкал, Анна Николаевна покрывалась ярким румянцем, шевелила губами, пытаясь на расстоянии внушить ученику забытый им текст, подавалась вперёд, приподнимаясь на носки. Она переживала так, как будто от балбеса, стоящего у доски, зависела её жизнь. А может быть, так оно и было. Мы заражались её волнением, и в эти минуты так хотелось засветить в лоб дубине-ученику, который простые вещи не может запомнить, подводит класс и Анну Николаевну!
Во втором классе нас приняли в пионеры. Принимали очень торжественно на сцене Дома офицеров. Тогда он ещё назывался по-старому: Дом Красной Армии и Флота – ДКАФ. Мы очень волновались, стоя на ярко освещённой сцене перед полным залом учеников. Домой я возвращалась по пирсу через Подплав. Была зима, но я расстегнула верхние пуговицы пальто и выставила галстук, чтобы все видели: идёт пионерка! Думаю, никто на галстук не обращал внимания, но тогда мне казалось, что все на меня смотрят.
Первоклассница Лия. 1950 год
Первый класс с учительницей Анной Николаевной. 1950 год
Вскоре галстук послужил мне лечебным средством. Я заболела рожистым воспалением лица. Два горячих пятна пламенели на щеках по обеим сторонам носа. Была зима. Меня лечили, облучая лицо ультрафиолетом. На время пя́тна исчезали, но, стоило мне один раз сходить в школу, как они с новой силой появлялись вновь. Бабушка говорила: «Надо идти к Горошихе». Родители сопротивлялись, но, видя, что лечение не помогает, сдались. Вооружившись тридцатью рублями, бабушка повела меня к Горошихе. Та жила в одноэтажном бараке между Старым и Новым Полярным, в чистенькой комнатке. Легендарная Горошиха оказалась маленькой, аккуратненькой, говорливой старушкой и, как я теперь понимаю, хорошим психотерапевтом. Она нам долго рассказывала, как на днях заговорила грыжу у новорождённого и другие случаи, когда она, можно сказать, вырвала людей из когтей смерти. Взглянув на меня, спросила:
– Лечились?
– Лечились, – горестно подтвердила бабушка.
– Плохо! Не знаю, поможет ли заговор. Уже врачи приложились, напортили.
Бабушка, ругая моих безмозглых родителей, которые сразу не отправили меня к ней, Горошихе, уговорила её попробовать полечить. Горошиха взяла мою голову в свои руки и стала шептать надо мной что-то вроде: «Прилетайте, девы, улетайте, девы…». И много, много другого. Шептала минут пятнадцать. На прощание велела мне, как приду домой, положить на лицо кусок красной материи и делать это почаще. Я так и делала – клала на лицо свой пионерский галстук. К Горошихе мы с бабушкой ходили ещё два раза с перерывами в неделю. Рожа исчезла с моего лица навсегда. Не так давно у моего приятеля возникло рожистое воспаление на ноге. Он пошёл к известному в этой области медицины пожилому московскому профессору. Первый вопрос профессора был: «А красную тряпку прикладывали?»
В самом начале третьего класса у нас был диктант, в котором все слова надо было разделить на слоги. За лето всё забылось, и весь класс, за исключением одной круглой отличницы, написал его на двойку! Отличница получила тройку. Мы с моей подругой Галей тоже были отличницами, но, как и все, получили двойки. Галя от такого горя весь день проревела, а меня беспокоило лишь то, что родители будут ругать. Возвращались домой компанией из пяти человек и решали, как быть. Только начали – и на тебе: на первом же листе тетради двойка! Коллективный разум подсказал – листы вырвать, а поскольку дорога шла мимо озера, то и утопить! Как говорится, спрятать концы в воду. И надо сказать, что это нечестное мероприятие сошло нам с рук – никто ничего не заметил, по крайней мере родители. Но в нашей компании оказался один мальчишка, который посчитал, что вырывать двойки простительно всем, кроме меня – отличницы. Этой утоплённой двойкой он шантажировал меня два года! Как только мне случалось с ним сцепиться, он тут же заявлял, что расскажет Анне Николаевне, как я двойку утопила. Честно говоря, я этого очень боялась. Уж лучше бы я тогда отстрадала из-за двойки, чем постоянно жить под страхом разоблачения! Спустя два года, летом, будучи на отдыхе где-то в южных краях, он утонул. Стыдно признаться, при этом известии в душе моей не шевельнулось чувство жалости.
В четвёртом классе у нас с подружкой Галей появились поклонники – два брата Фёдоровы. В те годы неуспевающих учеников оставляли на второй год, а иногда и на третий. Так вот, старший Фёдоров, Галин поклонник, уже по третьему году отсиживал четвёртый класс, а его младший брат, которому за компанию досталась я, – лишь по второму. Нашей наставницей в сердечных делах стала Лида Фомченкова – девица с пышной грудью и соответствующими желаниями. Она, засиживаясь в каждом классе по два года, отбывала третий срок в четвёртом классе и вскоре вообще покинула школу. Как я понимаю, она была для нас тем, что в психологии называется «чёрным учителем». Она принимала живое участие в наших взаимоотношениях, сама была влюблена в старшего Фёдорова, и ей, как она говорила, очень хотелось с ним целоваться. Несмотря на её наставления, наши отношения с ребятами были вполне невинными – они ограничивались лишь тем, что ребята провожали нас домой после уроков. Однажды зимой, возвращаясь домой, увидели, что на крутую сопку намело большой гребень снега. По предложению братьев Фёдоровых решили покататься на портфелях, съезжая вниз по гребню. Было очень весело и страшно – лететь вниз по вертикальному гребню. Шедшие по мосту и наблюдавшие это люди останавливались, кричали нам, что мы шеи сломаем, требовали прекратить это занятие. Куда там! Нас такое внимание только подзадоривало! Уже на следующий день слух о нашем убийственном поведении дошёл до ушей учительницы. Анна Николаевна на первой же перемене отозвала нас с Галей и сделала внушение. Она отчитывала нас не за то, что, катаясь таким способом, мы могли изувечиться, а за то, что дружим с нехорошими мальчиками.
Для неё это было большее зло. Братья Фёдоровы не смогли в очередной раз преодолеть четвёртый класс, ушли из школы, и наши романы сами по себе сошли на нет.