Когда возраст моей мамы перевалил за пятьдесят лет, а у сестёр её и того больше, их всех потянуло в родные вологодские края. Мама и средняя её сестра Людмила ещё работали, а старшая, Полина, была на пенсии. Сёстры скинулись деньгами, и Полина в 1970 году поехала подыскивать дом в тех местах. Нашла небольшой домик в деревне Полушкино, в четырёх километрах от родной деревни Боброво выше по реке Великой. И в этот теремок повалила вся родня: сёстры, их дети, внуки, число которых со временем прибавлялось. В доме была одна комната с русской печью и двумя спальными местами, на маленькой повети стояли три кровати, спальные места оборудовали на чердаке и в бревенчатой пристройке, которая почему-то именовалась пришалашкой. В отдельные годы теремок заполнялся отдыхающими под крышу. Многие годы дом поддерживался усилиями и умением Саши Тимохина – зятя тёти Люси. Саша был мастером на все руки: мог дом подвести, отремонтировать его, русскую печь переложить, истопить её и пироги в ней испечь. Его жена, моя двоюродная сестра Галя, вообще не знала, с какого боку к русской печке подойти. Да и желания такого не имела. После смерти Саши выпечку хлеба и пирогов в русской печке взяла на себя его подросшая младшая дочь Марина.
Мы с Валерой и детьми ездили в этот дом первые два лета, а потом купили там же, в Полушкине, дом, годы стоявший без жильцов и числившийся домом на дрова. Стоил он двести рублей. Высокая изба-пятистенка с большой поветью и пристроенным к ней сараем. В доме две половины, и в каждой из них была русская печь. Крыша дома протекала, её перекрыли рубероидом полушкинские мужики, но она продолжала протекать, и Валера каждое лето сидел на ней, безуспешно латая. Так продолжалось почти двадцать лет, пока мы полностью не поменяли крышу и не покрыли её шифером, после чего местная администрация решила, что теперь нашему дому место в жилом фонде, и перевела его туда.
Дом стоит на берегу реки в тридцати метрах от воды. Полушкино – первая деревня на речке Великой, вода в ней чистая. В деревне колодцев нет, воду для питья берут из реки. Вокруг поля, луга и лес с грибами, черникой, брусникой, красной и чёрной смородиной, малиной. Когда-то Полушкино было большой деревней с домами на обоих берегах реки. Были школа, магазин. В 1974 году, когда мы купили дом, в Полушкине уже не было ни школы, ни магазина, оставалось двадцать домов. Тем не менее это была полнокровная деревня. За деревней стояла ферма с дойным стадом, конюшня. Бидоны с молоком каждый день отвозили на центральную усадьбу. Почти в каждом личном хозяйстве были коровы, овцы и другая живность. Молока в деревне было хоть залейся. Траву по берегам реки, на лесных полянах выкашивали на сено. Покосы были строго распределены между жителями. Они иногда и назывались по имени владельца. По дороге в заказник мы проходим Дунин покос. Дуни давно нет на свете, а название осталось. На прилегающих полях рос овес, ячмень, рожь, лён, горох, клевер. Ближайший магазин был в пяти километрах в селе Воскресенском. Там же были почта, откуда можно было позвонить в Москву, библиотека и медпункт. Школа была ещё дальше – в четырнадцати километрах от Полушкина. Так что деревня наша находилась далеко от цивилизации. Главное неудобство заключалось в том, что добираться до неё было довольно сложно. От Вологды чуть больше часа на электричке до станции Бушуиха, дальше семь километров через лес по дороге, вдрызг разбитой, а после дождей местами просто непроходимой. Ох уж эта злосчастная дорога!.. Шли всегда с нагруженными рюкзаками, таща маленьких детей, одолеваемые комарами и слепнями.
Трудности дороги не останавливали ни нас, ни наших гостей. Старшего сына Илюшу первый раз привезли в деревню, когда ему был год, второго, Алёшу, – в шесть месяцев, а третьего, Пашу, – когда ему едва исполнилось четыре недели от роду. Я зашла на вологодском вокзале в комнату матери и ребёнка перепеленать Пашу. Регистратор, взглянув на него, громко высказала мне и присутствующим:
– Нонешних матерей дак убивать надо! Не успеют родить, а уж волокут робёночка в дорогу!
А Паша на деревенском воздухе быстро крепчал, полюбил купаться и отчаянно верещал, протестуя, когда его вынимали из ванночки. В Москве он самостоятельно пошёл в восемь месяцев, а когда на следующий год в мае мы приехали в деревню, в десять месяцев бегал по деревне, изумляя окружающих. Позднее, начиная с годовалого возраста, мы стали привозить внучат.
Муж любил лес, исходил все окрестные леса. Иногда, разведывая неизвестные места, плутал, что неудивительно: леса там густые, местами труднопроходимые. Местным тоже случалось заблудиться, тогда их искали всей деревней.
Детей мы с двухлетнего возраста брали в лес за грибами и ягодами. Они эти походы любили и к подростковому возрасту уже хорошо знали окрестные леса. В тёплые дни дети не вылезали из реки и рано научились плавать. Паша уже в четыре года, не боясь глубины, проплывал двадцать метров.
Особенно тяжело с продуктами пришлось в 80-е годы – горбачёвские времена, когда сахар был по карточкам, в магазинах ничего не было. Всё приходилось тащить на себе. Два года подряд мы в апреле на птичьем рынке покупали только что вылупившихся цыплят, которых продавала какая-то птицефабрика. В течение двух месяцев выращивали их дома, сначала согревая настольной лампой, потом перемещали на лоджию. В конце мая Валера вёз их в деревню. Сажал огород, на смену приезжали его родители, потом я, а потом в августе – опять Валера. Вот такая была «ротация кадров». Из цыплят вырастали исключительно петухи, довольно агрессивные. Норовили клюнуть меня, когда я их кормила, гонялись по двору за мальчишками, караулили выходящих из дома. Преследовали их до границ нашего двора, но сами за его пределы не убегали, хотя он не был огорожен. С победоносным видом возвращались во двор.
– Ну, погоди, недолго тебе осталось разбойничать, скоро в супе будешь! – грозила я особо ретивым.
У соседки Нюры, дом которой стоял напротив нашего, была бодливая корова. Заметив кого-нибудь вдалеке, она со всех ног бежала боднуть зазевавшуюся личность. Иногда ей это удавалось. Так вот эта злодейка повадилась, возвращаясь вечером из стада, заворачивать к нам во двор пощипать молодую травку или долизать с противня то, что не доели петухи. Пословица «Как корова языком слизала» совершенно точно описывает результат этого действа. Противень после неё можно было не мыть – он блестел. И пока она с достоинством не покидала наш двор, мы не могли выйти из дома. Наконец Валера сделал из жердей забор между нашим и соседним домом. Вечером, как обычно, корова направилась к нашему крыльцу, и вдруг… забор! Весь её облик выражал такое изумление, что мы, наблюдавшие за ней из окна, покатились со смеху. Она постояла немного, осознавая неприятную реальность, потом несколько раз прошлась вдоль забора, ища лазейку. Не найдя её, повернула к своему двору. Пройдя метров пять, замерла, а потом сделала резкий прыжок с поворотом на сто восемьдесят градусов в сторону нашего забора! Это с её-то весом! Нет, не ошиблась: забор стоял! Окончательно разочарованная, пошла к своему двору. В её действиях отчётливо прочитывался мучительный мыслительный процесс. Совершенно очевидно: коровы мыслят!
Хотя с доставкой продовольствия временами были сложности, мы не голодали. В местных деревенских магазинах хлеб не продавался. Все пекли его сами. Когда мы въехали в свой дом, моя тётя Поля (большая мастерица по части пирогов) показала, как правильно истопить русскую печь, чтобы в ней можно было испечь хлеб, пироги, приготовить обед. Эту нехитрую науку освоила не только я, но и моя свекровь, муж, а годы спустя и старший сын Илья. Мы покупали мешок белой муки, и свежий хлеб, пироги у нас не переводились. Поэтому я не понимаю, когда в передачах по телевидению деревенские жители жалуются на то, что им не привозят хлеб. В чём проблема? Есть печка – испеки хлеб, как это делали в деревнях испокон веку. Пироги в русской печке у меня всегда получались вкуснее, чем в городской духовке. Вообще, русская печь – это чудо! Она долго держит тепло, в ней все можно приготовить и даже помыться. Раньше в вологодских деревнях мылись в печках. Для этого печь утром топили, выгребали угли и золу, мылись ближе к вечеру. Для этого под печи устилали соломой или клали на него тонкие доски, их покрывали рядном – плотной льняной тканью. Я однажды там мылась Ужом вползаешь в печь, садишься, голова до свода печи не достаёт, тебе подают таз с горячей водой, мочалку, мыло и веник. Заслонку печи закрывают. Тепло обволакивает тело со всех сторон. Если хочешь поддать жару, надо побрызгать веником на стенки печи. Помывшись, опять ужом выползаешь, тебя окатывают чистой водой, смывая мыло. После мытья в печке, как и после русской бани, чувствуешь себя заново рожденной.
В те годы молока в деревне было сколько хочешь. В реке водилась рыба, а первые два года после покупки нами дома в ней было полно раков. Их ловил у плотика даже четырёхлетний Илюша. Потом раки почему-то пропали. Со второй половины июля начиналась ягодная и грибная пора, появлялись свежие овощи в своем огороде. После лета дети возвращались в Москву загорелые, с румянцем во всю щёку, который в городе быстро сходил.
К нашей семье в деревне относились хорошо, считали своими, можно сказать, родными. На глазах деревенских росли наши дети, а потом и внуки. Особенно уважали и ценили Валеру. Когда он был в деревне, всем было спокойно: знали, что в деревне есть врач. Он лечил и детей, и взрослых, у которых случались болезни и травмы. Мы всегда с собой везли кучу лекарств на случай разных болезней.
В деревне было много детей разного возраста. В доме, где отдыхали моя мама и её сёстры и который у нас назывался «тот дом», всегда было много народу: дочери, сыновья, внуки. Мои дети бегали туда иногда несколько раз на день. Я тоже каждый день забегала, а когда случалось не прийти, то там уже беспокоились:
– Что-то Лия не приходит?
Мы ходили вместе в лес, весёлыми посиделками отмечали вместе праздники и дни рождения. В нашем доме первые двадцать лет тоже не переводились гости. Помимо родственников гостили коллеги мужа с жёнами, детьми, мои друзья Валя и Володя Потуловы с собакой. В августе 1978 года вместе с нами, родственниками и друзьями собралось тринадцать человек. Обед накрывали на берегу реки, в доме все не помещались. Приятель мужа, Сергей, каждое лето в августе приезжал один или с женой в течение почти двадцати лет, пока не купил дом в нашей же деревне. По многолетней традиции, переходившей от поколения к поколению, деревенская молодёжь каждый вечер собиралась у костра на берегу реки за деревней. Расходились перед рассветом. Наши дети, пока росли, ни о каком отдыхе, кроме деревенского, и слышать не хотели.
Когда ещё Полушкино и окрестные деревни были полнокровными и довольно многолюдными, каждая деревня шумно, с песнями, частушками и плясками под гармонь отмечала свой престольный праздник. На него стекались жители соседних деревень, в основном молодёжь. В Полушкино это был Прокопьев день, который праздновался в июле. По легенде, будто бы святой Прокопий по дороге в Великий Устюг какое-то время жил на берегу реки Великой. В праздник веселье обычно продолжалось всю светлую северную ночь. А что пели? Моя мама в один из таких праздников записала целую тетрадку частушек, которые исполняли гулявшие. Этот народный фольклор, отличавшийся своеобразным юмором на местную тематику, был почти сплошь нецензурным. Мат был настолько цветистым, что мама даже мне стеснялась показывать эту тетрадку.
Негласным старостой деревни был Константин Дмитриевич Краснов. В молодости он получил травму ноги, и та стала короче, из-за чего его не взяли на войну. Вот этого всю жизнь не могла ему простить одна из полушкинских вдов, чей муж погиб на войне. Несмотря на хромоту, он много ходил – работал почтальоном. Мог сходить на Бушуиху, покрыв четырнадцать километров, а потом в этот же день сбегать в магазин за четыре километра. Я спросила:
– Как это вы, Константин Дмитриевич, столько километров за день отмахали?
– Дак ноги откажут, если дома сидеть.
Однажды после того, как он пришёл с Бушуихи, я, спросив его о дороге, в ответ услышала:
– Да какая дорога?! Грези по самую жопу!
Он говорил не «грязи», а по-вологодски – «грези». С тех пор в ответе на вопрос о дороге мы часто употребляли именно это меткое определение.
Константин Дмитриевич не курил. В молодости, осознав, что во хмелю он нехорош, в рот не брал ни капли спиртного. Любил играть в карты и каждый вечер приходил в дом к моим тёткам, Поле и Людмиле, сражаться в «дурака». Проигрыш выводил его из себя, а мои тётки торжествовали.
Константин Дмитриевич держал руку на пульсе деревни. Спустя несколько лет после покупки у нашего дома развалилось крыльцо, и Валера сделал новое, исходя из своего умения и разумения, явно не соответствовавшего плотницким канонам. Крыльцо не являло собой произведение искусства. Константин Дмитриевич с любопытством наблюдал за работой, а результат оценил так:
– Ну, Солёнов, какой эскалатор смастерил!
Его оценке подлежало всё. Однажды летом, живя с детьми одна, я покрасила пол в кухне. Узнав об этом, Константин Дмитриевич пришёл проверить качество работы. Не поленился заглянуть под топчан, проверяя, все ли углы прокрашены. Ушёл, вполне удовлетворённый произведённой инспекцией. Александра Степановна, его жена, была замечательной женщиной, спокойной, умной, тактичной. С ней было интересно поговорить: она многое помнила из жизни деревни. Именно она рассказала мне о трагической судьбе брата моего деда, Василия Калинина, её односельчанина, которого расстреляли как врага народа в 1937 году. И о том, кто его расстрелял.
Народ в нашей деревне был разный, в основном доброжелательный. В деревне, где жители знают друг друга с детства, подноготная каждого известна, и соответственно с ней складывается отношение к человеку. Например, нашу соседку – бабку Попиху (Попову) – не любили. Это была сухонькая вредная старушка, с батогом охранявшая лужайку, что была посередине улицы напротив её дома. Молодёжь вечерами собиралась там играть в волейбол. Попиха не давала мять траву, которую скашивала на сено. Живности у неё не было, а сено она зимой продавала соседям. Говорили, что в молодости она была довольно хорошенькой, на гулянках пела забористые частушки, но отличалась заносчивостью. До войны её муж был начальником лесопункта, отчего Попиха, по-видимому, считала себя стоящей выше на социальной лестнице по сравнению с односельчанами. Муж погиб на войне. Так что ей вместе с дочерью пришлось разделить участь деревенских вдов. Привычки той нелёгкой жизни она сохранила до конца своих дней. Дочь выросла, как говорят в деревне, ухватистая, т. е. деловая. Она давно жила в Вологде, была неплохо устроена. Сложилась вполне обеспеченная семья и у внука, двое правнуков. По всему, у Попихи не было острой необходимости в жёсткой экономии, но «привычка свыше нам дана, замена счастию она». Каждый день, облачившись в костюм стройотрядовца, доставшийся ей с плеча внука, она отправлялась в лес и возвращалась оттуда, неся на плече одну или две жердины на дрова. И так до тех пор, пока силы окончательно её не оставили. Такой экономии я не заметила ни у кого из односельчан. Когда она совсем одряхлела, её стали одолевать ночные страхи: боялась одна ночевать в доме и просилась на ночлег к соседям, обычно к Нюре Хомутовой. Другие её не жаловали.
Был ещё один человек в деревне по фамилии Курзенев, которого не любили односельчане. Все звали его Барином. Выше по течению Великой, в трёх километрах от Полушкино на берегу реки стоит дача Вологодского железнодорожного депо. Большой бревенчатый дом и баня. Туда приезжают отдыхать работники депо: половить рыбу, сходить в лес за грибами и ягодами. Курзенев был смотрителем дачи. За эту непыльную работу его и прозвали Барином. Но не любили его не за это. Подозревали, что был он нечист на руку. Какие-то хозяйственные вещи, пропадавшие в деревне, случайно обнаруживались на даче. В молодые годы он отсидел в тюрьме по уголовному делу. Со своей женой Агнюшей и тремя сыновьями школьниками был груб. Однажды, вернувшись из Вологды, куда ездил по своим делам, с руганью накинулся на ребят за то, что те не все порученные им хозяйственные дела успели сделать. Ночью он умер. Проститься с ним никто из односельчан не пришёл. Одна вдова громкими рыданиями, с воем оплакивала его. Позже её спросили:
– Агнюша, что ж ты по нему так убивалась? Он ведь тебе такую несчастную жизнь устроил!
– Вот я и плакала над всей своей горькой жизнью!
Но как показало дальнейшее, к тому времени свои невзгоды Агнюша далеко ещё не исчерпала, и впереди у неё была долгая, богатая несчастьями жизнь. Сыновья окончили школу, отслужили в армии, старший и младший устроились работать в Вологде. Средний сын Коля в городе не прижился – тянуло в деревню. Вернулся домой, стал работать лесником и смотрителем той самой дачи, где когда-то работал отец. В молодости Коля был необыкновенно хорош собой: блондин с правильными чертами лица, вьющимися волосами, голубыми глазами. Ну просто сказочный Лель! Любил лес, пропадал на охоте. У него всегда были охотничьи собаки. Хороший, добрый, с чувством юмора парень. Женским вниманием он не был обделен, но семьи не сложилось. Надо думать, постояльцы на даче без спиртного не обходились. Видимо, и его угощали. Коля начал выпивать и к сорока годам стал законченным алкоголиком с попытками самоубийства. Мать прятала от него ружьё, опасаясь, чтобы он чего-нибудь с собой не сотворил, но не уберегла. В день своего сорокалетия покончил жизнь самоубийством – повесился! По нему горевала вся деревня.
Прошло несколько лет. Как-то летом в воскресенье молоденькая девушка пошла одна по лесной дороге из Полушкина на электричку и заблудилась. Её хватились, организовали поиски с работниками МЧС и добровольцами. К счастью, она сама вернулась в деревню. Рассказала, что, блуждая по лесу, устала, упала без сил и уснула. Приснился Коля, показавший ей дорогу. Проснувшись, пошла в указанном направлении, вышла к реке Великой и по её берегу вернулась в Полушкино с убеждением, что её спас Коля. А что? По всему, так оно и было.
Младший сын Агнюши – Павел, работавший в Вологде, был хорошим работящим парнем, всегда готовым помочь соседям. Когда же он выпивал, в него будто бес вселялся. Становился агрессивным, ищущим неприятности на свою голову и остальные части тела. И таки нашёл. Будучи пьяным, повздорил с соседом – бывшим уголовником. Тот забил его до смерти. Пашу тоже оплакивала вся деревня.
Судьба старшего сына Агнюши, Саши, поначалу складывалась вполне благополучно. Он работал в Вологде, женился, родилось двое детей: девочка и мальчик, которые летом гостили у Агнюши. У девочки были необыкновенные василькового цвета глаза! Семья получила двухкомнатную квартиру. Но зелёный змий и здесь сделал своё чёрное дело! Со временем Саша стал пить, пили вместе с женой, которая пила не меньше его. Недавно его не стало, жена умерла от пьянства раньше него. У их дочери с васильковыми глазами трое детей от двух браков. Из-за разгульной жизни её лишили родительских прав. Старшая её дочь, правнучка Агнюши, – красивая, милая и очень застенчивая девочка. Хочется, чтобы хотя бы ей судьба улыбнулась. В возрасте более девяноста лет в деревне одна Агнюша уже жить не могла. Жила у сына; не жила, а маялась. Когда становилось особенно невмоготу, переезжала на время к кому-нибудь из односельчанок, живущих в Вологде. Недавно её похоронили.
Вообще, полушкинцы отзывчивы и, когда надо, приходят на помощь односельчанам. В 1978 году большая беда пришла в семью Малининых. У хозяйки дома, Веры Малининой, обнаружили запущенный рак желудка. Оперировать было уже поздно. Её муж Николай так переживал, что скоропостижно умер вскоре после того, как узнал диагноз Веры. Николая Малинина уважали, и его смерть переживалась односельчанами как утрата для всей деревни. Был конец мая – время сажать огород. А как? Сын только что ушёл в армию, у Веры не было сил, оставалась только молоденькая дочь Нина, которой одной такую работу не осилить. Собрались соседки, человек семь. Я в это время была в деревне с тремя маленькими детьми и, оставив их на маму, тоже пришла помогать. За день большой огород вспахали, сделали гряды и засадили картошкой. И какая это была дружная и весёлая работа! С шутками и прибаутками! Чувствовалось, людям доставляло удовольствие делать доброе дело. После работы Нина собрала нас всех за накрытым столом, за которым тоже много шутили и смеялись.
Доброта и тактичность отличали и нашу соседку Катю Сорокину. Дом Сорокиных, стоящий на краю деревни, – самый старый в деревне. Он единственный уцелел во время пожара, случившегося в тридцатые годы, когда сгорела вся деревня. Предполагали, что её подожгла бывшая жительница Полушкина, семья которой славилась разгульностью и воровством. Говорили, что они могли утащить бадью, в которой подходило тесто и которую хозяева неосмотрительно выставили на улицу. Случилось, что во время пастьбы в лесу из деревенского стада пропал телёнок. Семейство утверждало, что телёнка, скорее всего, задрали волки. Односельчане усомнились и утром следующего дня в лесу у остановки поезда, идущего в Вологду, устроили засаду. Членов семейства во главе с матерью прихватили с мешками мяса. Их осудили на несколько лет тюрьмы. Освободившись из неё, мать, похоже, и отомстила односельчанам. Видели незнакомую женщину, которая прошла через деревню, после чего деревня загорелась.
Деревня заново отстроилась, а дом Сорокиных, низкий и маленький по сравнению с другими домами, остался, всё глубже врастая в землю. Жених Катерины погиб на войне, и она вышла замуж за Василия Сорокина, чья жена умерла совсем молодой, оставив трёх маленьких девочек. Катя воспитывала их как родных дочек. Провожала за четыре километра в школу (идти надо было через лес) и встречала из школы. Своих детей не завела из-за боязни, что будет их любить больше, чем неродных девочек. Надо признать, и девочки её любили. Катя была великой труженицей: большое хозяйство, огород, дети. Я не видела её праздной – всё время суетилась по дому и хозяйству, плела кружева. Девочки выросли, уехали в Череповец, повыходили замуж, родили детей, которые всё лето паслись у Кати. Её трое внуков дружили с моими ребятами, вечерами приходили к нам смотреть телевизор. Если я угощала детей или её чем-нибудь, Катя обязательно просовывала мне через забор ответное угощение. И от этого её невозможно было отговорить.
Катя надолго пережила мужа. Жила в деревне, пока ни пришла в негодность русская печь. Тогда на зиму перебиралась в Череповец, а летом её непреодолимо тянуло в деревню в нетопленную избу. Со слезами говорила:
– Деревни, дома жалко, лéса, реки жалко!
На моей памяти в лес она не ходила – не до того было, дай бог, с хозяйством управиться. В речке не купалась – плавать не умела, только бельё в ней полоскала. А всё равно тянуло в родную деревню, к своим подружкам-сверстницам. И мне было, как говорят в деревне, поваднее, когда вечерами светилось окошко в Катином доме. Последние года два своей жизни в деревню не приезжала, жила у одной из дочерей. Умерла, когда ей было за девяносто лет.
Интересно, что в деревне жило несколько семей Хомутовых, которые не были родственниками. Нашими соседями в доме напротив было большое семейство Нюры и Николая Хомутовых. У них было восемь детей: один сын и семь дочерей. С ними жила мать Нюры. Николай до старости не дожил – умер от онкологического заболевания. Сын, уехав на заработки, погиб. Так что хозяйство в основном было на Нюриных плечах. Нюра была удивительно спокойным человеком. Я никогда не слышала, чтобы она повысила голос на кого-нибудь. Дочери помогали ей во всём. Они росли на наших глазах, выходили замуж, у них рождались дети, а потом и внуки. Конечно, подрастая, дочери уезжали в разные города, в основном Вологду. На праздники, дни рождения, по выходным дням они съезжались в родной дом, несмотря на то что почти у всех дочерей со временем появились свои дачи. Это очень дружная семья, и сейчас, когда уже нет Нюры, они приезжают, чтобы помочь по хозяйству или отремонтировать дом. Им в основном заправляет одна из дочерей – Таня, единственная, не имеющая дачи. Дом и есть её дача, и он стоит нарядный, а вокруг него яркий цветник со множеством цветов. Каждый уголок двора художественно оформлен. В дело идут пластиковые бутылки, старые умывальники, кровать, отслужившие автомобильные шины. Всё приспособлено под оригинальные цветники. Из берёзы сделана лошадь, запряжённая в старую телегу, в которой тоже цветник. На маленькой скамеечке сидят сшитые Таней куклы: бабка, дед и внучка. Под коньком крыши примостился фанерный Карлсон. Много других интересных придумок. Дом – украшение деревни. Двор один из красивейших в районе! Заезжие гости заходят к ним полюбоваться на эту красоту и водят детей как на экскурсию.
Мать Нюры дожила до глубокой старости. Когда она была уже совсем плоха и осознавала близость конца, под разными предлогами отодвигала собственную смерть, к которой относилась по-деловому. Весну старалась пережить, т. к. понимала, что во время разлива и распутицы создала бы близким неудобства с похоронами. Потом она дотягивала до очередного получения своей пенсии в помощь Нюре и так протянула несколько месяцев. Умерла летом, видно, вконец истощив жизненные силы и выбрав самый подходящий момент. Сама Нюра дожила до преклонных лет, болела, но не хотела жить в городе у дочерей. Умерла неожиданно весной в самое половодье, создав большие проблемы с похоронами, которые преодолели с помощью односельчан всем миром.
Как водится, мужчины в деревне уходили из жизни раньше женщин, которые жили долго – до девяноста лет и больше. Мать Курзенёва (Барина) прожила сто один год. Каждая из них была по-своему интересной личностью. Например, Катерина Огурцова. Все звали её Огурчихой. Высокая, худая, с чёрными волосами и тёмным лицом, всегда молчаливая. Я её голоса ни разу не слышала. Муж её погиб на войне. В свои восемьдесят с лишним лет была деятельной, вся в работе. Тяжёлой работе. Копала огород, косила. Я однажды видела, как она большой тюк свежескошенной травы несла на спине с покоса домой. Моя двоюродная сестра Анжела как-то говорит:
– Наблюдала сегодня за Огурчихой, как она, сидя на корточках на плотике, в течение сорока минут стирала какой-то коврик. Я бы так и десяти минут не выдержала.
Я бы тоже так не смогла, будучи в два раза её моложе. Константин Дмитриевич, сосед Огурчихи, глядя из окна, как та ловко косит траву вокруг дома, восклицал:
– Чёрт, что ли, косой Катерины водит?!
Про неё рассказывали, что она и в молодости всегда была в движении: в поле во время обеда, бывало, не присядет. По-человечески никогда не обедала: на ходу из кулачка ела кусок чёрного хлеба. Она, наверное, прожила бы долго-долго, но погибла во время пожара, случившегося летом. По-видимому, произошло короткое замыкание, а может быть, кто-то бросил непотушенную сигарету. Был выходной день, в доме ночевало много гостей, выпивали. Ночью дом загорелся. Хорошо, что была безветренная погода, а то бы сгорела вся деревня. Пожар тушили всей деревней, от мала до велика. Водой заливали соседние дома, чтоб не загорелись. Во время тушения погиб молодой хороший парень – сын Катерины Хомутовой. Вступил в зону шагового электричества. Об Огурчихе, спавшей на повети, все забыли. Спасали вещи. Её непутевый сын о телевизоре не забыл – спас, а о матери забыл. Спохватились, когда уже поздно было. Потом на пожарище нашли чьи-то косточки, их и похоронили.
Сын Огурцовой, Валентин, после пожара переехал в небольшой дом, в котором был невообразимый беспорядок. Стены комнаты, пропахшие табачным дымом, постель, не видавшая постельного белья, грязный пол. У него была баня, но в ней он, похоже, мылся редко. Если он приходил в гости в моё отсутствие, я, подходя к дому, по запаху чувствовала: в гостях у нас Огурцов. Моего мужа он уважал. Как только мы приезжали, появлялся с литровой банкой меда из собственных ульев. В ответ ему, конечно, ставилось угощение. Он выпивал, почти не закусывая. Долго сидел, беседовал с Валерой, которому разговор этот был малоинтересен, но он тактично терпел.
Вообще Огурцов, безобидный, нелепый человек, был в деревне притчей во языцех. Личная жизнь у него не складывалась. Время от времени у него неожиданно появлялась какая-нибудь женщина, но быстро исчезала. Односельчане обычно загадывали, сколько дней она продержится.
Однажды, когда Огурцов пас овец, его овца в поле родила ягнёнка. В таких случаях ягнёнка с поля в корзине несут за матерью, близко к ней, чтобы он её образ запечатлел на всю жизнь. По-научному это называется импринтинг. Огурцов такой мелочью не озаботился. Взял ягнёнка, принёс домой, после чего тот стал считать его своей матерью. Овца выросла и ходила за ним как привязанная. Он в избу – она за ним, он на кровать – и она туда же. Спала рядом. Он зимой забирался на русскую печь, и она норовила на неё заскочить. Он ногой её отпихивал:
– Куды, б…дь тонконогая, лезёшь!
В деревне, конечно же, были собаки. У Огурцова была замечательная собака, крупная чёрная лайка – пёс, по-видимому, с изначальной кличкой Джек, но Огурцов называл его Женькой. Мирный пёс, но не подпускал никого к спящему хозяину, когда тот в свою очередь пас деревенских овец. В отличие от других деревенских собак, Женька никогда по утрам не лаял у наших окон, выпрашивая еду, не забегал в коридор, чтобы что-нибудь съестное стащить, благо дверь нашего дома всегда была нараспашку. Женька смиренно сидел у крыльца, изредка негромко подавая голос, чаще выразительно глядя на нас. Мы всё понимали и выносили ему какую-нибудь еду. У Огурцова была ещё одна чёрная собака, поменьше. Он заботами о кормёжке собак себя не утруждал. Летом в деревне было больше народу, и собак подкармливали. Рассказывали, что как-то зимой, сильно удивив соседей, из лома Огурцова выскочили две белые собаки. Оказалось, с голодухи собаки разгрызли мешок с мукой, стоявший на повети. Зарывшись в него, ели муку, отчего и окрасились в белый цвет. Соседи наблюдали, как Женька зимой, прибежав из лесу, на своём собачьем языке что-то сообщал обступавшим его деревенским собакам, после чего они все вместе бежали в лес. Может быть, сообщал что-то о еде или возможной добыче. Когда Женька состарился, он зимним днём ушёл в лес и не вернулся. Вероятнее всего, стал добычей волков, которые зимами в последние годы даже наведывались в опустевшее Полушкино и охотились на деревенских собак. В отличие от своей матери, Огурцов до глубокой старости не дожил. Любитель покурить и выпить, практически не закусывая, он умер от рака, когда ему было немного за шестьдесят. Собственно, на пенсии, которую так ждал, пожить не успел.
После смерти Огурцова его дом купил Николай Присмотров, живущий в Вологде, чья мать, Ангелина, была родом из Полушкина. У словоохотливой Ангелины Дмитриевны была прекрасная память. Однажды мы вместе с ней лесной дорогой шли на электричку. Все семь километров пути она рассказывала мне истории из своей жизни и жизни деревни. Среди прочего описала эпизод с раскулачиванием в Полушкине. Напротив их дома стоял добротный дом, в котором жила крепкая многодетная семья с хорошо налаженным хозяйством. Их определили в кулаки и постановили выселить: дом, видно, приглянулся бедноте. Хозяева ещё не успели выехать, выносили вещи и утварь, а уже на заселение из соседней деревни Киселёво на телеге прикатила в полном составе с многочисленными чадами бедняцкая семья. Вот такое раскулачивание по-полушкински!
Сын Ангелины Дмитриевны Коля – по профессии инженер и мастер на все руки. Он и его жена Люся (преподавательница музыки) совершенно преобразили этот прежде неухоженный дом. Внутри ободрали старые обои со стен и потолка, обшили всё вагонкой, настелили новый пол.
Мастерица-невестка расписала русскую печь по белому фону голубым орнаментом. Дом снаружи тоже обшили вагонкой, старое крыльцо снесли, построили большую веранду, поменяли окна. Словом, дом стал как игрушка. Около него летом копошится куча внуков. Присмотровы – замечательные люди, всегда готовые поделиться плодами со своего огорода, привезти нам на своей машине продукты из Вологды, прийти на помощь по хозяйству, если такая необходимость у нас возникает. У них двое таких же хороших, умных и образованных сыновей и шесть прелестных внуков, которые проводят лето у Люси с Колей в деревне. Внуки часто приходят к нам в гости, любят мою внучку Лерочку и особенно её день рождения 14 августа. В этот день мы печём пироги, мой сын Илья жарит для малолетних гостей на костре сосиски – их любимое блюдо. Все это запивается домашним морсом. Пиршество происходит вокруг костра на берегу реки.
Наш огород граничит с огородом Вити Мельникова, который по профессии был электриком, поэтому какие-то дела, возникающие в нашем доме по части электричества, справлял именно он. Денег за работу ему лучше и не предлагать – он их не брал. Делился урожаем со своего огорода, который у него был в идеальном порядке, иногда делился уловом рыбы или грибами, принесёнными из леса. Но это было уже после смерти его жены Галины – дочки той самой Попихи. Она была хорошей хозяйкой, но на редкость сварливой женщиной. Вечно ему за что-нибудь громко выговаривала. Потом у неё случился инсульт. Парализовало левую половину тела, отнялась речь. Позднее она смогла ходить, приволакивая ногу, с левой рукой, висящей, как плеть. Говорила она только: «Ту-ту-ту…». Этим тутуканием выражала все свои эмоции: от согласия до бурного негодования, часто выплёскивая его именно на Витю, который самоотверженно за ней ухаживал. После её смерти у Вити сохранился порядок во всём хозяйстве. На верёвке сушилось чисто выстиранное бельё, был ухожен огород. С весны до осени он жил в Полушкине, вёл хозяйство, ходил в лес за ягодами и грибами, ловил рыбу, делал заготовки на зиму.
По субботам обязательно топил баню, из парной окунаясь в речке. Он выглядел значительно моложе своих восьмидесяти лет. Летом в тёплые дни он, обнажённый до пояса, работал в огороде, демонстрируя окружающим загорелый мускулистый торс зрелого мужчины, но никак не старика. На выходные дни к нему приезжал с женой сын Галины Саша, абсолютно не утруждавший себя хозяйственными заботами. Зимой Витя жил в Вологде, в квартире, которая после смерти Галины отошла к Саше. Тот, будучи совсем нестарым человеком, неожиданно умер. Через год после смерти Саши его дочь потребовала от Вити освободить квартиру. Тому было уже за восемьдесят лет, и идти было некуда. От нервного потрясения у него случился инсульт. Его, немощного, потерявшего речь, приютила младшая сестра, которой тоже уже почти восемьдесят лет. Вот такое трагическое завершение достойной жизни хорошего человека!
Наш полушкинский дом раньше принадлежал многочисленной семье Глебовых. Стариков Глебовых уже давно нет на свете, а из их детей до 2020 года была жива только дочь Екатерина, которая летом жила в деревне в доме, оставшемся от свекрови. Екатерина Константиновна Хомутова, в девичестве Глебова, была удивительной доброты и деликатности человек. В свои почти девяносто лет копалась в огороде, топила русскую печь, пекла пироги, по субботам топила баню, в которую приглашала меня с внучкой Лерочкой. После смерти мужа в 2005 году мы перестали сажать огород, и Катя часто снабжала нас овощами со своего огорода. В детстве мои мальчишки дружили с её внуками, почему-то называя их вояками. Сейчас с её правнуком Илюшей дружит моя внучка Лерочка. Илюша – внук Катиной дочки Полины. О ней надо сказать особо. Полина поражает меня своей энергией, жизнестойкостью, умением без жалоб преодолевать житейские трудности, которых в её жизни было немало, работоспособностью, готовностью прийти на помощь. Уже в пенсионном возрасте она овладела вождением автомобиля, купила джип «Патриот» и умело его водит. В последние годы, когда мы с сыном и внучкой приезжали в деревню, Полина встречала нас в пять утра в Вологде на своей машине и везла в Полушкино. В деревне нет магазина, и она привозила нам продукты из Вологды. Её помощь просто бесценна. Полина – та некрасовская русская женщина, которая «коня на ходу остановит, в горящую избу войдёт». При этом она – неунывающий, общительный, с чувством юмора человек. В нашей России-матушке многое держится на женских плечах.
Вот такие они, полушкинцы. Некоторые односельчане связаны родственными узами с переплетением судеб. Каждая семья – своя история. И драм, и трагедий предостаточно. О них надо писать отдельную книгу. Но я не обладаю талантом замечательного вологодского писателя Василия Белова, для того чтобы их описать.
Драма нашей деревни и окрестных деревень – да, пожалуй, всего сельского и такого благодатного Вологодского края – в его увядании и постепенном запустении. Началось с признания неперспективными многих деревень. На всю округу была одна малокомплектная начальная школа в Киселёве в четырёх километрах от близлежащих деревень. Её закрыли, а детей с первого класса стали отправлять в интернаты в Вологду. Понятно, что после окончания школы они в деревню уже не возвращались. Народ старился, а новых работников не было, молодёжь оседала в городах. Трудно осуждать за это молодёжь, которая с детства знает, как нелегка жизнь в деревне. Чтобы прожить, надо было держать скотину (корову, овец и прочую живность), сажать большой огород, чтобы всех прокормить. А сена сколько надо было накосить! Вырастят бычка, а сдать его на мясо – целая проблема. Рассказывали, как в пору повального дефицита мяса в стране однажды зимой Нюра с Агнюшей решили сдать откормленных бычков. Наняли грузовик. Пока он ехал в деревню, потом обратно, уже в сумерках привезли двух бычков в Вологду на приёмный пункт. А там зажравшиеся амбалы-приёмщики говорят: «Поздно, приёмка закончена!» И что бедным женщинам делать? Опять нанимать машину (ещё поди найди её!) и в мороз, в темень, за шестьдесят километров везти бычков назад с последующим повторением истории? Женщины в слёзы, буквально на коленях умоляли принять бычков. Приёмщики «смилостивились»: согласились принять бычков чуть ли не за половину цены. Нюра с Агнюшей и тому были рады! Иначе, чем издевательством над людьми, это назвать невозможно!
Неудивительно, что в деревнях некому стало работать. Постепенно в округе ликвидировали фермы, конюшни, кузницу, почту, медпункт, библиотеку, два магазина. Оставались стада телят на вольном выпасе, в 90-е годы не стало и совхоза. В деревнях уже нет постоянных жителей. Один-два человека на несколько деревень. Окрестные поля пришли в запустение, зарастали ивняком. В последние годы их распахали и засеяли многолетними травами на фураж. Вместо совхоза теперь создан коммерческий молочный комплекс с большим поголовьем коров. Молоко возят в Москву.
Сильный удар по жителям нанесло строительство «Северного потока – 1», который тянули в нескольких километрах от Полушкина и соседних деревень. От шоссе к Полушкину вела просёлочная грунтовая дорога длиной четырнадцать километров. Её без труда преодолевали легковые машины. И вот по ней КАМАЗы с прицепами возили громадные газовые трубы, размесив дорогу до полной непроходимости. Говорят, что Газпром выделил совхозу на восстановление дороги два миллиона рублей, но они осели явно не на дороге, а в других местах или чьих-то карманах. Дорогу временами слегка ровняют, заботясь не о жителях, а о сохранности дорогой импортной сельскохозяйственной техники, но после дождя дорога быстро приходит в негодность. Бывшая жительница Полушкина Женя Журавлева много сил положила на то, чтобы поправили дорогу, обивая пороги разных областных инстанций. Однажды приехавший по её запросу прокурор, проехав полкилометра по так называемой дороге, дальше ехать наотрез отказался со словами, что у него семья и жизнь ему дорога: слева – болото, а справа – крутой обрыв в глубоководную реку Лежу. Ситуация только ухудшается. Десять километров до Боброва ещё как-то может преодолеть умелый водитель на джипе, но последний отрезок пути длиной четыре километра от Боброва до Полушкина не смогла преодолеть даже пожарная машина, спешившая на пожар, случившийся в деревне два года назад. Дом сгорел дотла. Пожарники пришли пешком уже к головешкам. Добраться можно только на лодке по реке Великой. По последним сведениям, дорогу делают до Боброва, но местами такую узкую, что двум машинам не разъехаться. Ремонт дороги от Боброва до Полушкина по-прежнему под большим вопросом.
Река Великая, по которой когда-то вели лесосплав, мелеет прямо-таки на глазах. Её заселяют бобры, которые строят плотины. Течение замедляется, река зарастает камышом. Раньше, во времена детства Екатерины Хомутовой, глубина реки напротив нашего дома была такой, что, как она рассказывала, их при купании скрывало «с ручками». Сейчас дай бог до пояса. Может быть, река мелеет оттого, что в её верховьях вырубают лес. Его не восстанавливают, как это было в советские времена, которые все ругают. В советское время за лесом следили, прорубали просеки. Они сейчас совсем заросли. Даже в заказнике вырубают лес. Лесхоз, в чьём ведении находятся окрестные леса, продавал лицензии на вырубки. Один предприниматель вырубил в заказнике в два раза больше разрешённого количества. В лесхозе, узнав, сказали: «Ну пусть попробует его вывезти. Мы ему покажем!» Он и не стал вывозить. Бурты отличного строевого леса остались гнить на вырубке, заваленной неубранными деревьями, не представлявшими интереса для предпринимателя. Ноги можно сломать! На месте вырубленного строевого леса вырастает осинник, непроходимое мелколесье. Слабую надежду на возрождение даёт то, что заказник рядом с нашей деревней теперь объявлен заповедником. Может быть, хоть лес перестанут в нем вырубать.
В Интернете на старых снимках, сделанных из космоса, ещё можно увидеть Полушкино, даже наш дом, но, по сути, деревни уже нет, как и многих тысяч русских деревень, исчезнувших за последние годы. По данным переписи населения 2002 года, в Полушкине было тринадцать постоянных жителей, в 2021-м – уже ни одного. Несколько домов используют как дачи бывшие жители – выходцы из Полушкина.
Для нас это всё печально. Наш дом, как любой дом, надо поддерживать, ремонтировать. А как? В отсутствие дороги, ни материалы невозможно завезти, ни рабочих. Грустно, потому что у меня, детей и внуков с деревней связаны многие счастливые моменты жизни. Это ощущение родного тёплого дома, запах горячих пирогов из русской печки, варенья, топлёного молока, сушащихся грибов, воздух, которым не можешь надышаться, живительная чистая вода реки, мгновенно смывающая усталость, потрясающие закаты, которыми можно любоваться с крыльца дома, ночное небо с бездной звёзд, вечерний костёр на берегу реки, луна, отражающаяся в реке, и многое-многое другое…