Командировка на Кубу оказалась своего рода водоразделом, после которого я круто изменила направление своей работы. К этому времени уже не стало Л.М. Шабада.
Отдел возглавил Владимир Станиславович Турусов. Группой эпидемиологии профессионального рака, которую за два года до этого вывели из состава отдела эпидемиологии онкоцентра и включили в отдел Л.М. Шабада, руководил Владимир Болеславович Смулевич. Ему удалось выбить несколько ставок по договору с министерством нефтехимической промышленности. В их числе была ставка старшего научного сотрудника с существенно более высокой зарплатой, чем у младшего научного сотрудника. В начале 1983 года незадолго до отъезда на Кубу Владимир Болеславович пригласил меня для беседы и предложил занять эту должность с условием, что я оставляю онкогигиену и переключаюсь на эпидемиологию рака. Предложение было чрезвычайно привлекательным в материальном и научном отношениях, но у меня уже были оформлены документы для отъезда на Кубу, и не хотелось вводить Смулевича в заблуждение.
– Владимир Болеславович, я ведь уезжаю на полгода на Кубу, потом месяц отпуска. Выйду на работу только в конце ноября. По существу, меня почти год не будет на работе.
– Ничего страшного, – заверил он меня, – подготовьте документы для прохождения конкурса и езжайте спокойно. За это время мы проведём их по всем инстанциям, утвердим на Учёном совете, и после отпуска выйдете на работу уже в должности старшего научного сотрудника.
Так всё и произошло. Я уехала на Кубу, и процедура утверждения на должность старшего научного сотрудника прошла без меня. И слава богу! Одна моя коллега, которую я считала своей подругой и которая висла на мне как груша, узнав, что Смулевич место старшего научного сотрудника предложил мне, а не ей, претендовавшей на него, воспылала ненавистью ко мне на всю жизнь. Причём активной ненавистью! А я-то по наивности ожидала, что она порадуется за меня! На конгресс «Здоровье для всех к 2000 году», о котором я писала выше, приехал Владимир Станиславович Турусов. Он рассказал, как она, возмущённая, пришла к нему с вопросом: «За что дают место старшего научного сотрудника Солёновой?! За многодетность, что ли?» Потребовала, чтобы он заставил Смулевича изменить решение в её пользу. Тот отказался. Потом было заседание Учёного совета, на котором утверждались кандидатуры на научные должности, в том числе и моя. В президиум поступила анонимная записка, автор которой советовал членам Учёного совета внимательнее присмотреться к кандидатуре, рекомендуемой отделом Турусова на должность старшего научного сотрудника. Записку вслух прочёл Николай Николаевич Блохин, который вёл заседание.
– Обращаясь ко мне, – рассказывал Турусов, – он с возмущением сказал: «Владимир Станиславович, какие непорядочные люди работают в вашем отделе! Присмотритесь внимательнее!»
В отделе сразу вычислили автора записки, и симпатии это ей не прибавило.
Мой прежний шеф расценил переход к Смулевичу как предательство с моей стороны и несколько лет со мной даже не здоровался. Я этого понять не могла: в конце концов, я же не крепостная! А работа с Владимиром Болеславовичем оказалась большим везением в моей жизни.
Владимир Болеславович родился 23 февраля 1925 года в семье врачей. Его отца, Болеслава Яковлевича Смулевича, жившего в Польше, как специалиста в области социальной гигиены и демографии, пригласил в Россию в 1923 году Н.А. Семашко. Он и его жена, по специальности психиатр, были активными участниками социалистического движения в Польше и поэтому охотно откликнулись на предложение поучаствовать в строительстве социализма в России. Оба стали работать здесь по своим специальностям. В 1938 году Болеслава Яковлевича арестовали и сослали в Республику Коми, где он, работая лагерным врачом, пребывал до 1946 года. Поскольку по национальности он был евреем, то по нему прошлась кампания борьбы с «космополитизмом» в 1947 году, потом «дело врачей» в 1953-м. Реабилитировали его в 1956 году. По возвращении в Москву продолжал работать в области демографии и медицинской статистики. Будучи крупным специалистом в этих дисциплинах, преподавал, издавал монографии. Жена все годы работала психиатром в психиатрической больнице имени Кащенко. Оба сына стали врачами: старший, Владимир, – эпидемиологом, младший, Анатолий, – известным психиатром.
Смулевич Владимир Болеславович (23.02.1925–14.05.2006)
Владимир Болеславович был видным мужчиной: высоким, хорошо сложенным, скульптурное, с правильными чертами лицо, серебристая седина. Обычная одежда смотрелась на нём элегантно. Главное, он был глубоко образованным человеком с широкой эрудицией не только в области медицины и своей профессиональной деятельности, но хорошо знающий литературу, разбирающийся в классической музыке. Со своей будущей женой познакомился в консерватории. Она, Корабельникова Людмила Зиновьевна, – пианистка, профессор, музыковед, многие её работы посвящены творчеству С.И. Танеева. Владимир Болеславович говорил: «Всю жизнь с Танеевым прожил!» Он, как и его жена-одесситка, обладали замечательным чувством юмора и очень ценили это в своем взаимном общении. Однажды, как рассказывал Владимир Болеславович, они с женой возвращались домой из магазина. Жена несла сумки, которые он нести не мог по причине недавно перенесённой операции, но порывался их отобрать у Людмилы Зиновьевны. «Успокойся, – сказала она, – тебе для ноши хватит твоего тяжёлого характера». Характер у него и правда был непростой, но мне с ним работалось легче, чем с предыдущим моим шефом. Владимир Болеславович был интересным собеседником, с которым можно было говорить помимо рабочих дел на любые темы, от текущих событий до литературных новинок. Он знал английский язык в объёме, позволяющем читать научную литературу, практически не пользуясь словарём. Состоял в переписке с известными зарубежными специалистами в области эпидемиологии рака. В зрелом возрасте выучил польский язык и свободно говорил на нём. Перевёл с польского языка на русский книгу по эпидемиологическим методам. Он был настоящим интеллигентом с большим чувством собственного и профессионального достоинства. В этом я убедилась, когда позднее нам вместе приходилось ходить по начальникам разного ранга, от которых зависело продление хозяйственных договоров. Думаю, к этим визитам он основательно готовился, а мне накануне давал наказ:
– Лия Геннадьевна, завтра ответственный визит. Поработайте над образом.
На этих встречах я, конечно, не могла соперничать с Владимиром Болеславовичем в авторитетности, и мне в основном отводилась декоративная роль.
Владимир Болеславович понимал необходимость тесного профессионального сотрудничества с коллегами. По его инициативе у нас многие годы проходили совместные семинары по эпидемиологии профессионального рака с коллегами из Института медицины труда – гигиенистами и профпатологами. Вместе с ними работали над методическими документами.
Но вернусь к началу нашей совместной работы. Метод обучения моего прежнего шефа был весьма незатейлив: бросить, как щенка, в воду и смотреть, выплывет или нет. Обучение в основном сводилось к самообразованию.
У Владимира Болеславовича подход был совершенно иной – системный. Краеугольным камнем эпидемиологии является статистика, и первым делом он отправил меня в Институт усовершенствования врачей на двухмесячные курсы по статистике с отрывом от работы. После их окончания сказал:
– Вам надо осваивать эпидемиологию, а лучший способ для этого – реферирование статей.
В те годы Всесоюзный институт научной и технической информации (ВИНИТИ) выпускал и выпускает по сей день по всем разделам науки реферативные журналы (РЖ), в которых публикуются рефераты (краткое содержание) отечественных и главным образом зарубежных научных статей. Многие научные сотрудники подрабатывали реферированием. Стоимость одного реферата была около трёх рублей – примерно стоимость килограмма варёной колбасы. Получить эту работу было непросто из-за большого числа желающих подработать. Среди прочих выпускался РЖ «Онкология», для которого реферировал статьи Владимир Болеславович. Пользуясь своим авторитетом и связями, он и меня туда пристроил.
Для научных сотрудников РЖ были путеводителем и источником информации, поэтому важно, чтобы реферат при краткости (не более одной страницы печатного текста) точно отражал содержание статьи. Владимир Болеславович научил меня грамотно реферировать, т. к. первоначально проверял все мои рефераты и указывал на ошибки, если таковые обнаруживал. В работе он был невероятно скрупулёзен. Я реферировала около десяти дет, по вечерам и в выходные дни отстукивая на машинке, а позднее – на компьютере, рефераты. Невозможно сосчитать, сколько статей на английском языке пропустила через себя.
В то время, когда не было Интернета, добывание нужной научной информации требовало больших затрат времени. Надо было ходить в библиотеки, в основном в нерабочее время, просматривать РЖ, картотеки, каталоги, многочисленные стеллажи с журналами, заказывать статьи, книги, делать выписки. Реферирование существенно сокращало время поиска, т. к. на статьях, представлявших для меня интерес, я писала: «Прошу вернуть», и ВИНИТИ их возвращал. Со временем накопился большой массив статей, который я структурировала по отдельным разделам эпидемиологии рака. Владимир Болеславович предложил подготовить сборник «Заболеваемость и смертность от злокачественных новообразований». По договору с ВИНИТИ мы его подготовили. Я писала раздел по эпидемиологии отдельных локализаций рака, Смулевич – по эпидемиологии профессионального рака, ещё одна сотрудница – по эпидемиологии рака у детей. Надо было проанализировать большой объем информации и подать её так, чтобы она с интересом читалась. Это была исключительно полезная для меня работа, к тому же оплаченная ВИНИТИ.
Спустя какое-то время Владимир Болеславович сказал:
– Лия Геннадьевна, вам надо делать докторскую диссертацию.
– Мне? Зачем?!
– Надо!
И предложил тему диссертации: «Изучение онкологического риска у работников резинового производства», которая к тому же была предметом хозяйственного договора с Министерством нефтехимической промышленности. Сотрудники нашей лаборатории имели постоянные пропуска на завод «Красный богатырь», выпускавший резиновую обувь и резинотехнические изделия. На протяжении шести лет велась большая многоплановая работа в содружестве с коллегами из Института медицины труда, с которыми у нас были тесные научные связи. Со временем, постоянно бывая в цехах и работая в разных подразделениях завода, я его знала почти как свою квартиру. Конечно, без организаторских способностей, умелого руководства и участия Владимира Болеславовича эту работу невозможно было бы выполнить, и у меня не было бы докторской диссертации. В 2005 году в мою семью пришло большое горе: с разницей в девять дней я потеряла младшего сына и мужа. Владимир Болеславович, видя моё тяжёлое психологическое состояние, сказал, что мне самой из него не выбраться. Убедил меня пойти к его брату – известному психиатру. Тот назначил мне лечение, дал препараты, что мне, конечно, помогло. Я благодарна судьбе за то, что мне довелось много лет работать вместе с Владимиром Болеславовичем и учиться у него – умного, высокопрофессионального специалиста, неординарного человека!
Собираясь писать воспоминания, я намеревалась вспомнить только симпатичных мне людей. Но как из песни слова не выкинешь, так и из моей жизни невозможно исключить людей, от которых я натерпелась неприятностей. Без них картина моей жизни была бы не полной. Кого-то из них уже нет на свете, кто-то не у дел их-за болезни, но я не хочу называть их имена, щадя близких им людей. В 1990 году В.Б. Смулевичу исполнилось шестьдесят пять лет. В тот же год вышел правительственный указ, по которому лицам, достигшим этого возраста, полагалось освободить руководящие должности. К тому времени лаборатория профессионального рака, которой руководил Владимир Болеславович, давно была самостоятельным подразделением. И как это часто бывает, он попал под действие новоиспечённого приказа. Трапезников Николай Николаевич, возглавивший онкоцентр после Н.Н. Блохина, объявив ему о необходимости смещения, предложил два варианта: объединение с лабораторией моего бывшего шефа или избрание нового заведующего. Трапезников понимал, что Смулевичу лучше остаться в своей лаборатории, и спросил, есть ли у него подходящая кандидатура на заведование.
– Есть, только она пока не доктор наук.
– Это неважно.
Н.Н. Трапезников позвонил бывшему директору Института канцерогенеза Соловьёву Юрию Николаевичу и спросил его мнение относительно моей кандидатуры. Тот отозвался положительно.
– Пусть готовится к конкурсу, – сказал Николай Николаевич Смулевичу.
Было ожидаемо, что со мной будет конкурировать бывшая сотрудница и ученица В.Б. Смулевича. Он был руководителем её кандидатской диссертации и, я уверена, во многом посодействовал тому, чтобы состоялась её докторская диссертация. Несмотря на это, перейдя работать в другую лабораторию, она неустанно поливала Смулевича на всех углах. Он об этом знал, но никак не реагировал. Прошёл почти месяц, отведённый на подачу документов на конкурс, а со стороны предполагаемой соперницы никаких телодвижений не наблюдалось. Она принесла документы ровно за час до окончания срока их подачи! Вот такой тактический ход – видимо, рассчитанный на то, чтобы я расслабилась, а потом нанести удар. Формально у неё было больше шансов победить: она давно уже была доктором наук, много лет работала в области эпидемиологии профессионального рака, её активно поддерживал тогдашний директор Института канцерогенеза, с которым у меня отношения не сложились. Состоялся Учёный совет, на котором, как и полагается, выступили обе претендентки, было обсуждение, потом голосование. Заседание вёл Н.Н. Трапезников, который назначил счётную комиссию из трёх человек. Я была избрана с перевесом в шесть голосов. Утвердили протокол голосования. Меня поздравили. Бывшая соперница в тот же вечер, встретив Владимира Болеславовича, сказала, что сложившаяся ситуация не помешает её сотрудничеству с нами. Очень довольный, он мне об этом сообщил.
– Да вы что?! Ей же нельзя верить! – вскипела я.
– Ну, это ваши женские штучки! Она хороший специалист, будем сотрудничать!
Он был прямо-таки растроган её великодушием. Наивный человек! На следующий же день она подала апелляцию в Учёный совет, оспаривавшую легитимность проведённого голосования. Оказалось, что Н.Н. Трапезников, назначая счётную комиссию, включил в неё одного руководителя лаборатории, забыв, что тот, будучи членом Учёного совета Института канцерогенеза, не был членом Объединенного Учёного совета всего онкоцентра. На это никто, кроме моей соперницы, не обратил внимания. Налицо нарушение процедуры выборов, и результаты надо отменять. В противном случае соперница грозилась пожаловаться в вышестоящую организацию – Академию медицинских наук. Получив это заявление, Николай Николаевич, грохнул кулаком по столу:
– На ближайшем же заседании Учёного совета будем переголосовывать!
На следующем заседании Учёного совета Н.Н. Трапезников объяснил ситуацию. Выступила моя соперница. Со слезами на глазах и в голосе высказывала какие-то обиды и предъявляла претензии, не относящиеся к процедуре предыдущего голосования. Состоялось повторное голосование с подчёркнутым соблюдением процедуры. На этот раз я получила на одиннадцать голосов больше, чем она.
На этом наше противостояние не закончилось. Перешла дорогу – не жди пощады! Прошло пять лет, и у меня была готова докторская диссертация. На её апробацию в качестве одного из рецензентов я взяла свою бывшую соперницу. Как и ожидалось, она накатала отрицательную рецензию. Апробация прошла для меня не очень удачно. Эта рецензентка и Пылев Лев Николаевич, сотрудник нашего отдела – любитель делать гадости ближнему, – выступили очень агрессивно единым фронтом против меня. Пылеву я ничего плохого не сделала, дорогу не переходила, да и перейти не могла – мы работали в разных направлениях, и наши работы никак не пересекались. Я поначалу растерялась, потом как-то собралась, но послевкусие от апробации у меня осталось неприятное. Тем не менее диссертацию рекомендовали к защите. В Научной части дали понять: защищаться мне лучше где-нибудь в другом месте. Диссертацию приняли к защите в Институте усовершенствования врачей на кафедре гигиены. Председателем Учёного совета там был полковник в отставке Иван Васильевич Алексанян. Его не смутило то, что одна рецензия у меня была отрицательная. О дате и месте защиты случайно узнал всё тот же «любитель делать гадости» и сообщил кому надо. И закипела работа, о которой я узнала перед самой защитой. В Учёный совет поступила зубодробительная рецензия на мою работу, подписанная тогдашним директором Института канцерогенеза. Он по телефону устроил Алексаняну разнос за то, что тот принял мою диссертацию к защите. Бывшая соперница накануне защиты объехала всех членов Учёного совета, соответствующим образом характеризуя меня и мою работу. Алексанян, чувствуя, что попал как кур в ощип, вздрюченный действиями моих недоброжелателей, накануне защиты пытался найти номер моего телефона и, видимо, потребовать объяснения, но, к счастью, не нашёл. Я в это время судорожно дошивала костюм, в котором собиралась защищаться, пытаясь избавиться от предчувствия неотвратимости надвигающихся на меня, как паровоз на Анну Каренину, неприятностей.
Когда я приехала на защиту, Иван Васильевич с раздражением всё это мне изложил. Ощущалась напряжённая атмосфера и настороженность членов Учёного совета. Прибыла и «пара гнедых» – моя соперница и Пылев. Началась защита. Я доложилась. Вопросы, выступление оппонентов. Уже не помню точно последовательность выступлений. Алексанян зачитал злосчастную рецензию, на двух страницах громившую мою работу. Взяла слово моя соперница и стала слово в слово повторять только что зачитанную цидулю. Члены Учёного совета, поняв, кто её автор, зароптали: «Мы это уже слышали». Их первоначальное, явно негативное отношение ко мне стало меняться. Выступил совсем уж не по делу Пылев. Он и не мог выступить по делу, т. к. направлением его работы была экспериментальная онкология, морфология опухолей. И тут выяснилась интересное обстоятельство, о чём я узнала уже после защиты. Один из моих оппонентов, профессор А.В. Чащин – член этого Учёного совета, в бытность свою главным редактором журнала «Гигиена и санитария», из-за Пылева попал в крайне неприятную ситуацию. Тот проводил научный эксперимент вместе с болгарами, а результаты опубликовал в этом журнале без них. Прочитав статью, болгары возмутились. Случился, можно сказать, международный скандал, доставивший много неприятностей главному редактору. Когда Пылев принялся меня хаять, А.В. Чащин передал по цепочке членам Учёного совета явно нелестную его характеристику.
Отзывы моих авторитетных оппонентов были целиком положительные. Конечно, у меня была группа поддержки. Много хороших слов сказала обо мне Александра Яковлевна Хесина, с которой мы бок об бок работали многие годы. За меня пришла поболеть Елена Борисовна Гурвич – доктор наук, гигиенист труда и эпидемиолог, специалист высокого класса, много лет проработавшая в Институте медицины труда. В те годы мы с ней тесно сотрудничали. На момент моей защиты она работала уже в другом месте, но, оставив дела, пришла меня поддержать. Её взвешенное профессиональное выступление окончательно переломило ситуацию в мою пользу. Стало очевидным интриганство моих недоброжелателей, желание затеять склоку, на что им Учёным советом было прямо указано. Один из его членов, оказавшийся членом Высшей аттестационной комиссии (ВАК), вызвался представлять там мою диссертацию и, если возникнут какие-то вопросы, разъяснить ситуацию, назвав вещи своими именами.
Защита длилась почти три часа. При голосовании я получила только один чёрный шар. В ВАКе диссертация прошла без сучка и задоринки. Как говорится, всё, что ни делается, всё к лучшему: хорошо, что свара, устроенная недоброжелателями, случилась на этапе защиты, а не в ВАКе, куда они позднее могли бы написать и где всё могло сложиться по-другому. Таким образом, результат этой малоприятной и драматической ситуации оказался для меня прямо противоположным тому, на который рассчитывали недоброжелатели. Конечно, не без участия порядочных людей.
На хороших людей мне везло, а с возрастом всё больше осознаешь ценность такого везения – встречи с умными, образованными, надёжными людьми, таких, например, как уже упомянутая выше Елена Борисовна Гурвич. Она рекомендовала мне взять на работу в нашу лабораторию Екатерину Григорьевну Дымову, сказав: «За Катю я ручаюсь головой!» Екатерина Григорьевна пришла к нам в 1993 году из Института медицины труда, где случились реорганизация и сокращение сотрудников, под которое попала и она.
Екатерина Григорьевна, много лет проработавшая в этом институте, была кандидатом медицинских наук, опытным, даже дотошным гигиенистом труда, бывавшая на многих промышленных производствах в разных частях страны и не понаслышке их знающая. Мы с ней сразу сработались, и она мне очень помогла с гигиенической оценкой труда на заводе и подготовкой этого раздела диссертации. Позднее, работая над другими темами, я всегда и во всём могла положиться на Екатерину Григорьевну – она была исключительно надёжным работником. Порядочная, принципиальная, трудолюбивая, скромная, добрая и душевная женщина, всегда готовая прийти на помощь, начисто лишённая меркантильности! Вот уж воистину: кристальной души человек!
Докторскую диссертацию я защитила в мае 1995 года, и следующим ценным для меня опытом оказалась подработка в Центре подготовки и реализации программ (ЦПРП), который был организован под эгидой Санэпиднадзора и Госкомгидромета в рамках печально известного соглашения Гора – Черномырдина. ЦПРП готовил и реализовывал экологические программы. Думаю, деньги, отпущенные на них, были невелики по сравнению с остальными потерями России по этому соглашению. Американцы, приезжавшие в качестве консультантов по реализации программ, получали баснословные деньги, с отечественными специалистами просто несравнимые. Как водится в нашем отечестве, чиновники ЦПРП разных рангов тоже себя не обижали.
С онкоцентром в 90-е годы происходило то, что и во всей стране: уезжали за границу молодые перспективные учёные, естественным путем уходило старшее поколение, оставшихся посадили на полуголодный паёк, что молодых, конечно, не привлекало. Неумолимо сокращались научные кадры. При этом быстро росло число административных работников с существенным ростом зарплаты и занятием территории, ранее занимаемой научными лабораториями.
90-е годы – тяжёлое время выживания страны и нашей семьи тоже. Реферирование потеряло смысл: платили столько же, но деньги обесценились. Стоимость реферата стала равняться одной поездке на метро, т. е. пяти копейкам. Приходилось искать дополнительные источники финансирования. Это было время распада страны, народного хозяйства, а приватизированные предприятия не хотели платить деньги за научные исследования, в которых не видели никакой практической пользы для себя. Ценой неимоверных усилий, иногда с помощью прежних научных и человеческих связей всё-таки удавалось заключать небольшие хозяйственные договоры и держаться на плаву. Мне годами приходилось крутиться: читать лекции, вести договорные работы, работать по совместительству. Меня это психологически не угнетало, т. к. траты времени и нервов на подработку оправдывались: я набирала научный капитал, а материально они помогали держаться семье.
Муж никогда не противился ни моему продвижению по службе, ни загруженности работой, отнимавшей время от семьи. Он честно приносил все заработанные деньги домой – мизерную в те годы зарплату врача-психотерапевта, а подработки были эпизодическими и малоденежными. Правда, одна его пациентка оказалась просто подарком – работницей фабрики по производству камвольных тканей. И каких! Натуральная шерсть для платьев и костюмов! Узнав от Валеры о том, что я шью, предложила приносить некондиционные куски тканей, которые по дешёвке продавали работницам фабрики. Например, два таких куска, из которых можно было сшить костюм, стоили всего десять – пятнадцать рублей.
– Покупайте больше, Валерий Николаевич, – советовала она, – фабрику закрывают, и таких тканей уже не будет.
Скоро фабрику действительно закрыли, как гробили в те годы многие хорошие предприятия, но Валера успел обеспечить меня тканями на много лет вперёд.
Все описанные события происходили на фоне семейной жизни и неотделимы от неё. Лена выросла, окончила медицинское училище, работала массажисткой. Вышла неудачно замуж, развелась, вернулась в нашу семью с годовалым ребёнком. С годами конфликтность её характера только усугублялась, она сменила невероятное количество мест работы, нигде не уживаясь. В семье её неуживчивый характер создавал, мягко говоря, непростую атмосферу, и я жила в состоянии постоянного нервного напряжения. С разменом квартиры ничего не получилось. Я написала заявление в администрацию онкоцентра, чтобы Лене выделили комнату в качестве улучшения жилищных условий нашей семьи. Его бесконечно волынили, отфутболивали, и конца этому не было видно. И тут мне очень помогла Шура Орлова, с которой я когда-то работала в аптеке и о которой я писала выше. Однажды, совершенно удручённая, я пришла к ней и поделилась своими горестями. Шура всплеснула руками:
– Что ж ты мне раньше не сказала?! Та, что решает жилищные вопросы в нашем онкоцентре, по гроб мне обязана!
Шура пошла к ней, и вопрос с жилплощадью для Лены был тут же решён. Она получила комнату в двухкомнатной квартире в одном из домов, построенных онкоцентром. Шура, можно сказать, спасла меня от нервного истощения, и я ей тоже до конца жизни обязана.
Старший сын Илья попал служить на Северный флот в последний призыв, длившийся три года. Известно, в каком плачевном состоянии были тогда армия и флот. Об этом и без меня много написано. Вернувшись домой в 1992 году, пошёл работать – надо было помогать семье. Благодаря ему выживали. Другие сыновья ещё учились. Потом Алёша окончил техникум. Получил хорошую специальность наладчика станков с числовым управлением. Ни такие станки, ни их наладчики в 90-е годы уже были никому не нужны – предприятия массово закрывались. Выпускникам сказали: «Идите на все четыре стороны». Паша окончил юридический институт, женился. Родилась чудесная внучка. Потом женился Алёша. У него два мальчика. У Лены трое детей: два мальчика и девочка. Словом, жизнь шла своим чередом со своими радостями и печалями. В нашей семейной жизни с самого её начала была ещё одна важная составляющая – деревня Полушкино, в которой семья проводила лето.