Боль адская, непереносимая, нечеловеческая. Он поднимает обезображенное лицо над асфальтом, и за ним тянется липкая паутина красной слизи.
– А-а-а…
Темное небо трещит по швам, и из щелей в нем медленно, как пчелиные матки из ульев, лезут белые шары с черными зрачками объективов.
– Игорь!
Его трясло от лихорадки. Макс испуганно склонилась над ним, стоя в полутьме коллектора на четвереньках. Приподняла ему веко и зажала пальцем ресницы, пытаясь осмотреть дергающийся зрачок.
– Пожалуйста, помоги мне… – прошептал он трясущимися губами.
«Ну наконец-то».
Макс распахнула рюкзак – бинго, он снова работал! – и вытащила золотистую ампулу. Сломала ее одной рукой, в другой зажала шприц, зубами стащила колпачок, втянула лекарство и всадила иглу Соколову в сгиб локтя.
Он даже не почувствовал укола: тело было как головешка из печи, на которую плеснули водой, – горячее, мокрое, одеревеневшее, – но Макс ждала терпеливо, пока он не стал дышать ровнее, а зрачки не перестали дергаться.
Через полчаса Игорь с трудом приподнялся, пытаясь осознать, где находится.
– Отсюда надо выбираться. Ты идти можешь?
Он слабо кивнул, щупая колено, – оно распухло, но крови, кажется, не было. Соколов снова посмотрел на потолок – и застыл.
Там была камера.
Всего одна, маленькая, выпуклая, как белок детского глаза, – но она исправно целилась в лицо Игорю черным дулом объектива.
Он еле сдержал стон ужаса – потому что так и не смог понять, реальна камера или нет.
Она шарила ладонью под пыльным плетеным половиком у порога квартиры на первом этаже. Соколов держался за стену и щурился от желтоватого света подъездной лампочки. Наконец Макс вытащила ничем не примечательный карт-ключ – в объявлении виртуальный аватар хозяйки квартиры сообщил им, где его искать, и предупредил, что в квартире брать нечего: там почти нет вещей и мебели.
Магнитный замок щелкнул так, будто им не пользовались много лет. Макс осторожно вошла и увидела коридор, который заканчивался открытой дверью со страшно покачивающимся старым зеркалом в пол. Казалось, что здесь кто-то только что ходил в темноте.
– Блядь! – выругалась она, чтобы придать себе смелости. – Ну и дыра!
Соколов ничего не ответил. Он просто протянул руку и безошибочно нашел выключатель. Прихожая озарилась тусклым светом.
«Ого».
Перед ними, запыленная и старая, молчала квартира Баташевой.
Макс с трудом поборола оцепенение.
– Добро пожаловать домой, – устало пошутила она. – Чур, я первая в душ!
Через час они сидели, вымытые, в коконах из старых покрывал, прямо на полу у разваливающегося камина в большой комнате – он трещал и плевался жаром им в лица. Макс дала Соколову двойную дозу аспирина, который нашелся в автономе, и сама тоже проглотила таблетку.
– Ты как? – спросила она, осоловело наблюдая, как Игорь безуспешно пытается высушить жилет, придвинувшись ближе к огню, и то и дело смотрит на цифры, обозначающие время, которое у него осталось.
Минута.
Снежная крупа за окном сменилась ледяным дождем, который часто забарабанил по единственному в квартире широкому жестяному карнизу.
– Макс, зачем ты это спрашиваешь?
В свете огня под глазами Соколова стали видны темные круги, словно прочерченные простым карандашом рукой уличного художника.
Это был действительно сложный вопрос. Макс – точнее, та, кто был под ее маской, – не знала ответа. Личность президента внутри сна уже столько раз видоизменилась и трансформировалась, что Полина постепенно стала забывать, что они здесь делают и зачем.
Фраза, заученная наизусть перед погружением, все еще отскакивала от зубов.
– Мне просто тебя жаль.
Слова вырвались сами, и Макс выругалась про себя, но было поздно.
Соколов уставился в огонь, зябко передернул плечами: мол, о’кей, понятно.
