— Да ты чудачка!— Елена Васильевна подошла к окну, и некоторое время они молча слушали лягушачий хор.
— Почему же все-таки Капитолина не может жить так, как хотя бы эти лягушки? Ну чем ей плохо? Ведь у нее все есть, кроме птичьего молока. А она выдумывает всякие глупости! Сколько раз я видела, она у конторы стоит и подслушивает... Даже за Эрле неудобно. Ну что ей нужно?
— Зачем ты так много говоришь о ней сегодня? Стоит ли она этого?
— Она-то не стоит, Ксана, а вот Эрле жалко. Он стал другим. Раньше с ним можно было и пошутить, и поговорить, а теперь он явно избегает разговоров. Это очень неприятно. Пойми, я с ним
встречаюсь каждый день, у нас общая работа, а тут... Точно я что-то нехорошее совершила...
— Сделай вид, что не замечаешь...
— И то стараюсь...
В первых числах июня Мутал Боваев прибыл в Булг-Айсту как и все аймачные председатели на расширенный пленум исполкома.
Ксения встретила его в ставке, где он, в ожидании заседания, разговаривал с товарищами.
— Ну как? Приготовились вы к борьбе с саранчой?
— Мы бороться не будем,— Мутал улыбнулся.
Ксения не поверила своим ушам.
— Озун вернулся. Кругом один скандал. Народ боится. На работу в степь никто не хочет идти.
— Но вы постановили на общем собрании бороться.
— Мало ли что... На собрании легко языком болтать. Если делать все, что язык болтает, с ума сойти можно...—Мутал откровенно посмотрел на Ксению, как на дурочку.
— Что? Собрание ничего не значит? Вы же говорили, что как бы трудно ни было, отряд вы создадите!
— Да мы бороться хотим. Подводы давно готовы. Рабочих тоже найдем, но вот вода...
— Что вода?
— Сам знаешь, кюкин, какой жар стоит на степи. Все худуги сухие остались. Где мал-мал на дне вода есть, богач забирает. За один день и бочку не наберешь.
— Ах так? То Озун мешает, то вода, то богач... А весной на собрании так красиво говорил: все дадим!
— Так я не подумал тогда,— председатель почесал лоб и сощурился.
— Не подумали... А когда подписывали постановление, думали? А знаете, сколько стоит переброска груза из Астрахани? Вы думаете, что это игрушки? Теперь вы за все заплатите из своего кармана! И вообще ответственность за срыв этой работы ляжет на вас!
Ксения свирипела. Она ненавидела Мутала в эту минуту как личного врага!
— Я по-понимаю...
— Нет! Вы еще не совсем понимаете! Оставить это дело я не могу. Пошли сию минуту к прокурору!— Она схватила его за рукав.
— Кюкин! Кюкин-Царцаха!—взмолился председатель.—Пожалуйста, не надо прокурора! Все будет! Выгоню народ, сколько надо. Воду достанем, хоть тресни! Только не надо скандал! Пожалуйста, не надо!
Ксения остановилась, с недоверием глядя на него.
— Все будет... Я сказал... Как-нибудь устроим.
— Через два дня пришлете в Булг-Айсту пять подвод для переброски груза на Шаргол.
— Пять!—ужаснулся Мутал,— Ой-вай! Две подводы, хорошо?
— Мутал! Мы не на базаре! Я жду два дня, а на третий иду к прокурору и... дам телеграмму в Астрахань, что председатель салькын-халуновско...
— Будет, все будет!
— Сколько будет? Если не пять, я все равно пойду к прокурору.
— Пять, пять!
Михаил Иванович подъехал к конторе сельскохозяйственной станции на подводе, нагруженной мешками с мякиной и тремя бочонками с мышьяковисто-кислым натром, и пригласил Капитолину садиться.
Капитолина вышла почерневшая от злобы. Ей все-таки не удалось отделаться от поездки на саранчовую работу. Эрле, который последние два дня с нею не разговаривал, вышел следом с чемоданом. Он посоветовал Михаилу Ивановичу передвинуть химикаты назад, чтобы они подпирали мешки с мякиной.
— А ты садись сверху, на мешки,— сказал он жене, подал ей чемодан и пошел обратно в контору, где он уже второй день сидел в полном одиночестве.
Елена Васильевна сразу после отправки стада уезжала в степь на борьбу с саранчой, откуда возвращалась поздно вечером, а Василий Захарович уезжал туда в полдень прямо с питомника.
Когда подвода отъезжала, Эрле высунулся из окна с газетой в руках и сказал:
— Голову Озуна оценили в пять тысяч... Ну, теперь ему скоро конец. А все-таки ночью вы не ездите. Мало ли что может в степи случиться. У вас, Михаил Иванович, наган с собой?
— А как же... — Михаил Иванович похлопал себя по правому боку.— Не извольте беспокоиться! Ни себя, ни Капитолину Семеновну в обиду не дам...
— Ну, с богом!— сказал Эрле, отходя от окна.
Настроение у Капитолины было отвратительное. Она ненавидела весь мир, который, как ей казалось, восстал против нее. Единственным законом своей жизни она признавала формулу «я хочу» и ни с кем и ни с чем не считалась. И вот ей не хочется, а приходится ехать. От сознания этого она была почти больна.
— Что это вы такие грустные, так сказать?— осторожно спросил Михаил Иванович, заглядывая под косынку Капитолины, которой она пыталась спастись от ненавистного ей загара.
— Не хочется мне ехать,— отозвалась она, откидываясь на мешок с мякиной.
