Я кивнула. Я была возбуждена, окрылена надеждой. С видеозаписью были проблемы: из-за устаревшего формата нам, чтобы посмотреть ее, пришлось ехать в офис Ральфа в Ипсвиче. Пока мы ехали в автомобиле детектива, напряжение с каждой минутой возрастало. От запаха кожаных сидений у меня першило в горле. Кончился бензин, и остановка для заправки длилась вечность.
– Красное пальто, видите ли. Они увидели девочку в красном и подняли переполох, это просто смешно. Семейная пара вернулась из отпуска и наткнулась на объявление в газете, из тех, которые опубликовали Пол с Ральфом. Семейная пара снимала в отпуске, как их дети играют в крикет на траве, и в кадр попала девочка, она видна на заднем плане. В чем-то красном и идет вроде одна, без взрослых. Но в любом случае она была в красной ветровке, а не в красном шерстяном пальто.
– Вы говорите, не видели ее лица?
– Нет. Она отвернулась, смотрела в другую сторону. Да мне и не нужно лицо. Я узнаю Кармел и со спины, я помню каждую ее черточку как свои пять пальцев, я распознаю ее и по фигуре, и по походке. Люди принесли видео в полицию – они хотят помочь, хватаются за все – это понятно. Но я-то знаю свою дочь. Пол просто хотел лишний раз удостовериться, я думаю.
Еще одна зацепка, которая оборвалась в самом начале.
– Бет, вы размышляли над тем, о чем говорили раньше – о вашей вине в том, что случилось?
– Да. – Я как-то обессилела, даже говорила с трудом.
– Мне кажется, есть смысл вернуться к этому.
Я посмотрела в окно на статую Пана под деревом. Листья стали больше с тех пор, как я в последний раз видела его, и один лист закрыл ему глаз, а другим глазом он подмигивал мне.
– Я пытаюсь изменить ход своих мыслей, но у меня не получается. Потому что… потому что я всегда боялась потерять ее. Может, это заставляло меня чересчур опекать ее.
– Все родители опекают своих детей, это естественно.
– Да, конечно. Но… в общем, не знаю… – Я сидела прямо, как кол проглотила, и вдруг мне стало жарко. – Понимаете, а что, если я повлияла на события? Если я их вызвала? У меня такое чувство, словно я их вызвала – не знаю как, но вызвала, и это чувство не проходит. Я сама так считаю, никто мне этого не говорил, но… – Я споткнулась и замолчала, задумавшись.
Я вспомнила слова Кармел, которые она произнесла в моем сне: «Может, мы хотели потерять друг друга». Да, я разговаривала с ней очень строго в тот день, когда это произошло, тут двух мнений быть не может. Теперь я прекрасно осознаю это: «Нет, Кармел. Стой тут, Кармел, не отходи от меня. Держи меня за руку, Кармел, или мы сию секунду поедем домой». Строго, сердито говорила, кого угодно это взбесило бы. Говорила с тревогой, со страхом. Разве кто-нибудь предупреждает тебя – каково это, быть матерью. Никто не предупреждает, что это тревога, тревога, тревога, тревога. Тревога без конца. Ребенок держит твою судьбу, твою жизнь в своих руках, а ведь раньше ты была свободна и не осознавала этого. Если с ним что-нибудь случится, твоя жизнь будет разрушена, и это осознание постоянно с тобой. Постоянно.
– Никто мне этого не говорил, – повторила я.
– Я тоже не скажу, – кивнул Крэг. – Даже если мы с вами просидим здесь сто лет, я этого не скажу. Мы с вами можем обсуждать это мнение. Но это не значит, что я разделяю его.
Мы посидели какое-то время молча.
– Хорошо, – вздохнула я, у меня почти заболела голова от этих мыслей. – Может, поговорим о «начинаниях»?
– Полагаете, что вы готовы?
Я кивнула. Мы с ним разговаривали о том, что мне пора переходить к важным делам. Начинать снова ходить на работу, ездить иногда за покупками.
– Собственно, я уже. Я сама пойду в город. Скоро. Даже на следующей неделе, наверное. – Я сжала ручки стула. – Ну, или через неделю.
Наутро после крещения я не смогла встать с постели.
Во рту по-прежнему чувствовался вкус реки. Шишка на лбу стала больше. Один глаз почти не открывался.
Я не слышала, как Мелоди вошла в фургон. Я поняла, что она тут, только когда раздался ее голос:
– Кармел, ты будешь вставать?
Я открываю глаза. Она стоит рядом, смотрит на меня, скрестив руки на груди. Царапины на теле не видны – она в платье. Видна только одна – та, что рассекает лицо от лба до подбородка. Как будто кто-то фломастером нарисовал красную полосу.
– Почему ты называешь меня Кармел, это же наш секрет?
– Нет, не секрет. Папа сказал, что имя Мёрси оставим для особых случаев. До поры до времени.
– О… – Я сажусь на кровати.
– Он боится, что ты снова убежишь.
Я опять ложусь на подушку. Похоже на то, что я вступила в борьбу с дедушкой и победила, но полной уверенности нет.
Она начинает теребить свою юбку, проводит по подолу, просовывает палец в отверстия на кружевах.
– А что у нас со школой, интересно знать?
– Силвер тоже интересно?
– Да. Она хочет начать. Даже больше, чем я. Только признаваться не хочет, вот что.
Веки у меня становятся тяжелыми, вот-вот упадут на глаза, я с трудом их удерживаю. Трогаю шишку на лбу, в середине у нее образовалось что-то твердое.
– Давай не сегодня.
– А… – Голос у нее разочарованный. – Тогда завтра?
– Да, завтра…
Мои глаза закрываются.
