Рядом появляется дедушка, откуда ни возьмись. Дороти отдергивает мои руки от головы мальчика, но не выпускает их из своих цепких пальцев.
Дедушка склоняется над мальчиком сзади, нависает над ним.
– Все смотрите сюда. Встань, мальчик, встань и иди.
С минуту ничего не происходит, потом мальчик пытается пошевелить своими ножками-прутиками, они дрожат и трясутся.
– Встань, мальчик. Встань! – кричит дедушка.
Несчастный, правда, старается. Он сжимает изо всех сил зеленые подлокотники своей каталки и становится еще бледнее.
– Да! Видите? Видите, как мальчик встает!
Дедушка как-то смешно пританцовывает у него за спиной.
Мальчику удается чуть-чуть приподняться над креслом, все его тело содрогается, по лбу катится пот. Посмотреть на него собирается толпа.
– Прекратите! – кричу я. – Хватит его мучить!
Но они не обращают на меня внимания, даже голос мой не слышен в этом шуме. Все хотят, чтобы мальчик встал и пошел по залу, а они бы смотрели на это чудо. Они продолжают кричать ему: «Встань, встань», убеждают, что ему уже лучше. Я больше не в силах на это смотреть. Я не могу закрыть глаза руками – Дороти сжимает мои руки, поэтому я отворачиваюсь. Когда я поворачиваю голову обратно, мальчика больше нет.
Как только Дороти отпускает меня, я выбегаю за дверь и большими порциями глотаю свежий воздух.
Возле белой церкви по-прежнему шумно, все бурлит, как во время бури. Я зажимаю уши руками.
– Куда ты собралась, дитя? – окликает меня Дороти. Я оглядываюсь, она стоит, прислонившись к двери.
– Погулять.
Вокруг на много миль желтые поля, поля, поля, и самолет в небе.
– Не уходи далеко.
Тень от крыльев движется по желтому полю, становится больше и накрывает меня, холодная и темная.
– Слышишь, нет?
У меня в голове мелькает какое-то воспоминание.
Маленькое окошечко, шум двигателей. Женщина в кукольной шляпке на голове. Я удивляюсь, как она не падает у нее с головы, такая крошечная. На пиджаке у нее серебристый значок, на котором написано имя: «Шелли». Она наклоняется ко мне, у нее доброе и милое лицо с блестящими розовыми губами, она обращается ко мне:
– Привет. У тебя все в порядке?
Дедушка, он сидит рядом, широко улыбается ей и говорит:
– Все в порядке, просто ее немного мутит.
Но леди, похоже, не до конца верит ему, она наклоняется ниже ко мне:
– Принести тебе чего-нибудь? Воды или, может, колы? Хочешь кока-колы, солнышко?
Почему-то я без всякой причины, сама не понимаю отчего, начинаю хохотать ей в лицо. Я смеюсь и смеюсь, на ее лице появляется испуг, она выпрямляется, придерживая поднос кончиками пальцев, и идет прочь от нас, бормоча на ходу:
– Позовите, если что-нибудь понадобится…
Тень самолета перемещается дальше, теперь черные крылья отпечатались на белой стене церкви.
– Я прилетела сюда на самолете? – спрашиваю я у Дороти.
Она пожимает плечами:
– Ясное дело. А как еще сюда можно добраться, по-твоему?
– Но… но… почему я ничего не помнила про полет до сих пор?
– Полет как полет, – говорит она, и в этот момент я чувствую себя, как пойманная букашка, потому что мне только что удалось заполнить огромную дыру в головоломке, и никто даже не понимает, как это важно.
Самолет пролетел, остался только звук, похожий на гудение пылесоса, который становится все тише и тише.
Я снова подумала о том, чтобы сбежать… но поглядела на бескрайние поля. Я вспоминаю темный лес и что мне некуда пойти и понимаю, что бежать бессмысленно. Мне хочется увидеть папу, но он далеко, за миллион миль отсюда. Дороти, дедушка, двойняшки – вот теперь моя семья. И только дедушка заботится обо мне, и больше никто на свете. Если я убегу, то просто натерплюсь страху и останусь одна-одинешенька.
Я брожу возле церкви по траве, медленно переставляю ноги в туфлях. Две бабочки резвятся у меня перед носом, я их прогоняю.
– Не сегодня, – сердито говорю им.
Вдруг на склоне холма я вижу огромный коричневый орех. Я мигаю, и он превращается в голову.
Я забываю про бабочек и наклоняюсь.
– Эй! – кричу я.
– Привет. – На меня смотрят карие глаза, потом появляется рука, которая рвет траву.
Скользя в своих жестких туфлях, я спускаюсь вниз. Это мальчик в черном костюме и галстуке, но ему, похоже, плевать на свой костюм. Он валяется на траве, и вся спина у него облеплена травой.
– Ты был в церкви?
Он кивает. Я сажусь рядом с ним. Похоже, он тоже рад, что вырвался оттуда.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Нико.
– Вот как. – Я не знаю, что еще сказать, поэтому просто смотрю на него.
Солнце освещает его смуглую кожу, черные волосы. От длинных ресниц падают тени на щеки. Я думаю, что его можно назвать – хоть это, конечно, и неподходящее слово для мальчика – хорошеньким. Я быстро отвожу взгляд в сторону, чтобы он не подумал, будто я пялюсь на него.
– Мне стало жарко, – говорит он.
– Мне тоже.
У меня до сих пор звенит в голове от шума и крика. Руки дрожат.
Я утапливаю носки своих черных лаковых туфель глубже в мягкую траву.
– Меня зовут Кармел. Мне восемь лет, – говорю я и чувствую себя ужасно глупо – меня ведь никто не спрашивал, зачем я это сообщила?
– А мне одиннадцать. Две недели назад исполнилось, – просто говорит он.
