Черно-белое лицо смотрит на меня – оно не веселое, не грустное и даже не безмятежное. Я не могу определить его выражение.
– Ну и весьма безосновательно. – Ее губы чуть кривятся, когда она говорит о Поле, с этим она ничего не может поделать. – Когда я увидела фотографии Кармел в газетах, я просто не могла поверить своим глазам.
– Расскажи мне о ней, о твоей маме, – прошу я, мне не терпится узнать все про нее.
– Не знаю, что тебе рассказать.
– Все. Почему ты никогда не говорила о ней, когда я была девочкой? – До меня только сейчас это дошло.
– Да, пожалуй, не говорила.
– Но почему? Почему?
– Ну, она была… она… – Я вижу, как темнеет мамино лицо, как будто она погружается в туннель воспоминаний. – Она была… Мне всегда вспоминается, как я иду позади нее, а заколки из ее волос выскакивают и падают на землю. Представляешь?
Мама улыбается в бокал со льдом.
– Она была совершенно не похожа на других мам.
– Чем не похожа?
– Ну, не знаю, как сказать. Рассеянная, что ли. Не от мира сего. Например, наденет свое великолепное красное пальто, а воротник забудет пристегнуть, и он болтается на одной пуговице. Или печет кекс, а яйца забудет положить. Мелочи, конечно. Но я стеснялась ее – да, нужно честно признаться в этом. Я не любила говорить о ней, потому что испытывала стыд за нее, а стыд рождал чувство вины – как-никак она моя мама. Проще было все это забыть. Я хотела, чтобы она была обычной, как все.
– А она не была?
– Нет. И чем дальше, тем хуже. Папа тогда служил во флоте, поэтому она творила, что хотела. Она вбила себе в голову эти идеи… ну, она связалась с этими людьми. Что-то вроде спиритов, я думаю. Мы сновали по всему городу. Из одного дома в другой. Среди них были такие бедные и страшные, что описать невозможно. Война давно закончилась, но ты имей в виду, что люди все еще жили в антисанитарных условиях, и болезни косили целые районы Лондона. Она вообразила себе, что способна как-то помочь этим людям. Это все была чистая фантазия, конечно. Но она входила в спальню какой-нибудь больной, закрывала за собой дверь, а мы с братом оставались сидеть за дверью и смотреть на всклокоченного мужа больной и старались не дышать, чтобы не вдыхать смрадный воздух. В конце концов, я отказалась заходить с ней в дома, тогда она стала запирать меня в машине. – Моя мама делает большой глоток. – Потом я подросла, и твой дедушка вышел в отставку, и я оставалась с ним, и смотрела, как он мастерит что-нибудь – модели кораблей, например. Мне это так нравилось… такое облегчение.
– А что стало с ней?
– Она умерла довольно молодой. В страшных мучениях – какой-то рак по женской части. Я не знаю подробностей, потому что об этом избегали говорить. А ее «друзья», – мама фыркает, – исчезли без следа, насколько мне известно. Ни один не пришел ей помочь. Да и что они могли там, где медицина бессильна.
Мы посидели еще немного молча, перекатывая кубики льда в бокалах, потом я извинилась и вышла. Я хотела остаться одна и в тишине, в ванной, переварить все, что узнала, привести в порядок мысли. Когда я шла по коридору, меня привлекла приоткрытая дверь, в которой мелькнул оранжевый свет.
Я толкнула дверь в мою девичью спальню, и мое сердце сжалось второй раз за этот день, потому что здесь ничего не изменилось. Прозрачное сари висело на окне, где я его когда-то повесила, и превращало серый лондонский свет в оранжевый тропический. Россыпь фотографий моих школьных подружек на стене над комодом, все улыбаются, позируют на камеру. Большая золотистая банка лака для волос «Элнет» и щетка для начесывания волос. В корзине на тумбочке возле кровати – груда бус из секонд-хенда и дешевых ожерелий. Я опускаюсь на кровать, она покрыта другим сари – я всегда стремилась добавить красок в этот дом, и пытаюсь сосредоточиться. Сначала Элис со своим рассказом, теперь эта история. Но как я ни пыталась привести свои мысли в порядок, они рассыпались, как пирамидка из домино.
Я взяла из стопки диск –
Когда у меня пошли первые месячные, я знала, что это такое, потому что мама когда-то говорила мне о том, что рано или поздно такое случается с каждой девочкой.
Я не знаю, тринадцать лет – правильный возраст или нет, детали я не запомнила. Когда это произошло впервые, мне страшно не хватало Дороти. Если бы она была рядом, она бы подсказала, что делать, дала совет. Но рядом нет никого, кроме дедушки, а с ним не станешь обсуждать такие вещи, как месячные.
Я запихиваю в трусы комок туалетной бумаги.
– Можешь здесь остановиться?
Дедушка смотрит в окно на одноэтажный город – по сути, единственная улица с магазинами.
– Зачем?
– Мне нужно кое-что купить.
