– Может, я даже позвоню Грэму, – сказала я. – Что ты думаешь об этом?
Он ткнул в меня пальчиком, и я рассмеялась:
– Да нет, ты прав, я, конечно же, пошутила.
– У вас обоих такой довольный вид, – заметила Люси, когда мы вернулись.
Она была в платье, волосы аккуратно собраны в конский хвост.
– Да, так и есть. Скоро мы опять пойдем гулять, – сказала я. – Если ты не возражаешь. Дадим тебе отдохнуть.
Залезая в свою машину, чтобы ехать домой, я чувствовала в себе какую-то звенящую энергию, которая даже вызывала тревогу. Это ощущение, которое возникло, когда я держала Джека на руках, как будто ослабило тугой узел, затянутый на моем сердце, и мне стало легче дышать.
Дедушка говорит: «Айдахо – последнее место на земле, где человек может жить свободно. Власти тут не чинят препятствий».
По его тону, когда он говорит про власти, которые чинят препятствия, ясно, что ничего хорошего в этом нет. Поэтому мы приехали сюда. А еще потому, что он хочет отделаться от пастора Монро, я это точно знаю. Пастор Монро вообразил, что он начальник над дедушкой. Я знаю, потому что дедушка мне как-то сказал:
– Он хочет забрать тебя, мы должны держать ухо востро.
– Так почему ты не скажешь ему, что ты мой дедушка? – спрашиваю я.
Но дедушка только закрывает глаза руками, как будто ему невыносима даже мысль, что меня могут забрать.
Никакой пастор Монро нам больше и не нужен, потому что денег у нас теперь навалом. Доллары не умещаются в полую Библию, торчат из нее. Мы даже обложку не можем закрыть. Дороти прячет доллары у себя под подушкой, а потом поглаживает ее, как будто баюкает ребенка.
Я смотрю в поле, а растения как будто кивают мне и Мелоди, которая сидит рядом на лестнице. Что-то такое есть в солнечном свете, в покое природы вокруг, отчего я чувствую себя счастливой. Сначала я даже не распознаю это чувство, так долго жила без него. На мгновение я испытываю чувство вины от того, что счастлива, хотя мама умерла, но я знаю, как она хотела всегда, чтобы я была счастлива, и от этой мысли мне снова становится хорошо.
Вдалеке я вижу старого фермера. Мы остановились на его поле. Он подходит к Дороти, протягивает ей оранжевый горшок с крышкой:
– Ужин для вас и вашей семьи.
Он взглядывает на меня, и я замечаю в его глазах страх.
– Ну, как она? – спрашивает Дороти.
Прошлым вечером я ходила возлагать руки на его жену. Ее кожа была сухой и шершавой, как лист старой бумаги. В доме пахло очень странно, а когда я рассказала об этом Силвер, она захихикала и сказала: «Свинячий корм». Я не поняла, что она имеет в виду, пока не увидела у них в саду сегодня утром свинью.
– Она выглядит бодрее. Попросила на завтрак яйцо. Клянусь вам, не помню, когда она в последний раз ела яйцо.
Он снова встречается взглядом со мной и опускает глаза. Мне становится не по себе. Неприятное чувство не проходит, пока он не отправляется восвояси.
– Мелоди, я тебе что-то скажу по секрету, только ты поклянись, что сохранишь это в тайне.
Глаза у нее становятся большие, но она кивает.
– Когда я вырасту, я больше не буду этим заниматься с дедушкой и с Монро.
– Почему?
– Я хочу лечить людей, но нормально – без завываний и молитв. В приличном месте. Например, в больнице.
– А папа и Монро об этом знают?
– Нет. Только ты. Никому не скажешь?
– Нет, конечно. Но все же ты будь осторожна. Мне кажется, им это не понравится.
Дороти подходит с оранжевым горшком в руках.
– Смотри-ка, ты прямо звездой заделалась!
Она произносит это, как будто осуждает меня.
Как будто я специально выставляюсь. Я ничего не говорю в ответ, и она поднимает горшок повыше.
– Ну, хватит болтать. Давайте посмотрим, что притащил нам старик. Достойна ли его стряпня того, чтобы попасть нам в рот.
На щеках у нее проступили красные пятна, такое впечатление, что она куда-то торопится, хотя мы никуда не собираемся. Утром мне становится известно куда.
Едва проснувшись, я понимаю – Дороти с двойняшками сбежали. В фургоне тишина. Я вспоминаю ночные шорохи, скрип кроватей, шепот. Я сижу, выпрямившись на кровати, тяжело дышу. Фургон кажется таким зловещим. Откидные кровати пусты. Многие вещи исчезли.
– Додошка? – зову я. Может, он тоже сбежал? Может, я осталась одна на свете?
Я иду на цыпочках, останавливаюсь за занавеской и прислушиваюсь. До меня доносится чье-то дыхание.
– Додошка! – зову я громче. – Это ты?
Никакого ответа, поэтому я проскальзываю за занавеску. Дедушкино тело возвышается под одеялом – на кровати он один.
– Додошка, вставай! У нас беда.
Он спит в спортивном костюме и выглядит спросонок не так, как обычно. Лицо у него розоватое, и вид без очков смешной. Я ведь никогда раньше не видела его в постели, хотя она совсем рядом, за занавеской.
– Что случилось? – Он тянется к полке и пытается нащупать свои очки.
– Дороти и двойняшки. Они сбежали. – Я чувствую, что сейчас расплачусь.
Он садится, надевает очки. Теперь он выглядит более привычно.
– Может, они отлучились на прогулку? Или купить что-нибудь.
