– Здаров!
Мы обнимаемся, он целует меня в уже подмерзшую щеку, и мы идем к нему в гримерку. Здесь нет ни сыра, ни рыбы, ни колбасы, ни любой другой херни. Артист приехал работать, а не ужинать. Но запрошенный в райдере эстетский минимум на столе: яблоки, чай, бутылка шампанского, пачка бумаги и три маркера черного цвета.
Он снимает куртку и вешает ее на крючок. Артист выглядит идеально всегда: эра интернета, лишив звезд статуса полубогов, не отняла у них идущего изнутри лоска, харизмы и уверенности в себе. А, помимо перечисленных качеств, у Артиста еще есть характер и стиль.
– Сколько играем? – интересуется он по-деловому.
– Сорок.
– Корпоратив?
– День рождения.
– Ага…
Задумчивый, он садится, пишет сет-лист. Я сажусь рядом и синхронно делаю десять копий от руки. Так быстрее, чем просить у шпротного агента принтер. Ребро ладони черное от маркера. Как всегда.
– Все в сборе? Отведешь?
Мы идем к группе. Едва зайдя в гримерку к пацанам, морщимся: надо убрать эти вонючие сыр и рыбу из райдера. Невыносимый запах.
– Здарова! – Артист жмет руку всем, кроме световика, который все еще прячется в углу.
– Че, Толстый, бухал, что ли?
– Ну так, погудели с товарищем из Сургута…
– Ну-ну! Оно и видно. Сургут… Красавец, чо!
Все хихикают. Немного из вежливости, что ли. Я отдаю сет-листы технику, тот распространяет их. Гитарист делает пометки, какую песню на какой гитаре играть. Техник забирает пакет с водой, полотенца, сет-листы и уходит на сцену. Через пятнадцать минут все уйдут, и мы с Никитой останемся вдвоем. Меня мучает вопрос: стоит ли обсуждать с ним произошедшее, или лучше сделать тупой, но действенный вид, что ничего не было.
– Народ, пошли, все готово! Блин, а это… Кмх… Где клавишник, блин?
Стейдж-менеджеру очень жарко, и в попытке остыть он часто одергивает горловину футболки. Ему бы сбросить килограмм пятнадцать, чтобы не потеть, как женщина в климаксе.
– Иду! – Голос клавишника доносится из курилки.
Гитарист наливает себе стакан чистого виски.
– И я, пожалуй, пригублю.
Барабанщик кидает взгляд на Артиста. Не дожидаясь ответа, он суетливо чокается с гитаристом и делает жадный глоток.
– А че? Вещь! «Джеймесон» все-таки…
– Пошли, пошли, пацаны! – поторапливает стейдж-менеджер.
Группа уходит. В проеме между сценой и коридором я вижу силуэт Артиста, который считает про себя, вставляет инэйр и выходит на сцену.
Мы остаемся вдвоем. Нас опять бросили на сорок минут. Никита делает вид, что очень занят, бегает из гримерки то на второй этаж зала «слушать звук», то в пультовую, то на улицу.
– Ты от меня бегаешь? – Я спрашиваю в лоб.
– Нет! – Он таращит глаза, стараясь быть убедительным.
– Все нормально?
– Конечно, ты чего! Есть фильтр?
Ничего не нормально. Все ненормально. Все сломано. Мне больше никогда не нальют ванну, не сыграют через дверь «My girl», не пошутят на тему «Задница – метр!» у какой-нибудь координаторши. Мы не будем соревноваться в игре «чья девка краше» и «чей номер ночью громче». Все безвозвратно и стопроцентно похерено этой ночью.
– А чего тут обсуждать? Работать дальше надо. И все.
Его клинит и он повторяет:
– И все. И все.
– О`кей. Все – так все. Работаем.
Стейдж-менеджер садится крутить косяк, я иду в гримерку Артиста и смотрю на свое грустное лицо в зеркале. Обиднее всего, что вся эта охрененная псевдоромантика случилась в самом высоком здании по дороге из аэропорта Шереметьево. Обидно, что он обвел меня вокруг пальца.
«И все! И все…»
Через сорок минут группа сходит со сцены. Все как будто бухали без продыха, концентрация кумара и агрессии в воздухе запредельна, но основное отрицательное шкалит только от одного человека из коллектива.
– Уважаемый менеджмент, гребаный крот, – мерзко вопит басист, – а где мой бруcничный пирожок, на хуй?
– Да вон же он. В холодильнике, чтоб не испортился, туда-сюда! – ткнул в витрину холодильника для напитков стейдж-менеджер.
– А я это, бля, как понять должен? Телепатически? Сквозь тернии к звездам, а?! Угадай мелодию?!
– В битву экстрасенсов тебя точно не возьмут! – ржет Никита.
Опытный менеджмент никогда не пойдет на прямой конфликт с группой. Особенно сразу после концерта. У стейдж-менеджера стальные нервы.
Я достаю из холодильника пирог и ставлю его перед басистом.
– А вилку?! Есть вилка тут?! Что за сервис, ебать ту Люсю!
Если бы вилка оказалась у меня в кармане, я не удержалась бы и воткнула ее прямо в его жилистую правую руку. Слышу хруст поврежденных сухожилий.
Заходит Артист. Басист затыкается, никто резко ничего не требует, никто не орет, не истерит и не выебывается. Примерный полуголый мальчик басист вместе с остальными ребятами остывает после выступления.
– Поехали? – обращается Артист ко мне.
Я киваю, молча беру пальто и выхожу следом. На черный асфальт Бульварного кольца падает точками снег.
