В конце концов, каким мужем он был для меня? Взял меня силой, втянув в мир войны и насилия. Он был вспыльчив, и даже его слова и ласки могли жалить. Но он ценил мою силу духа, уважал меня, стал для меня партнером, о котором женщина может только мечтать. А какой женой для него была я? Холодной, отстраненной интриганкой. Да, я ублажала его физически и родила ему двух сыновей. А еще верила в него и подарила успех, который без меня был бы ему недоступен. У души Ченг Ята было много граней, и я принимала их все.
Но сейчас все это не имело значения. Я стала свободной. Мы оба обрели свободу. Он — парить в небесах, а я — пожинать плоды своей неожиданной независимости.
Кто-то постучал в дверь: должно быть, пожаловали монахи, чтобы сопроводить меня. Я натянула поверх своей одежды плотные белые штаны, но боль в руках не позволила надеть куртку такого же траурного цвета. Придется попросить пришедших о помощи.
За дверью вместо монахов оказался один из моряков с женой. Оба стояли на коленях и низко кланялись. Я узнала одного из капитанов By Сэк-йи. Мужчина принялся бормотать соболезнования, которых я не стала слушать. Его слова ничем не отличались от множества других, которые изливались на меня вот уже который день.
— Да будут нескончаемы дни вдовы Ченг, — произнесла женщина.
Я кивнула в знак благодарности и протянула каждому из них по конверту цвета белого золота, в каждом из которых лежала медная монета.
Вдова Ченг.
Это имя равнялось приговору. Вдовам не было места в морском мире. В лучшем случае ими безжалостно помыкали, а в худшем — забывали о них, как в случае А-и, и вспоминали разве что в тот момент, когда надо было почистить мужскую обувь. Ни мои усилия по организации Конфедерации, ни строительство нового судна не могли перевесить эту традицию. Мне оставалось носить звание жены командующего лишь до заключительной церемонии, которая пройдет на шестой неделе со дня смерти Ченг Ята, когда его душа вознесется на небо. После я буду стоить не больше горсти вчерашнего риса.
Я вытерла глаза чистым белым рукавом. Чью жизнь я сейчас оплакивала: ушедшего мужа или свою?
— А-ма?
Я снова вытерла лицо и заставила себя улыбнуться: у двери, вытянувшись в новой куртке и брюках из синего шелка, стоял Йинг-сэк. Склонив голову, он пытался унять дрожь губ. Объятия сейчас могли потревожить мою раненую руку и ребра и посрамить попытку сына выглядеть по-мужски. Позади него стояла няня, A-Пин, держа малыша Хунг-сэка в перевязи за спиной. Мои мальчики, мои бедные мальчики, которым нет больше места в сердце матери, потому что оно выжжено горем.
— Ты очень красивый, — сказала я старшему сыну. — Отец будет гордиться тобой, когда увидит тебя на пути к небесам.
Йинг-сэк выгнул бровь, что тут же сделало его похожим на отца.
— Я теперь новый капитан?
— Ах, мой мальчик. Еще нет.
— Почему? — Он отпрянул и обхватил няню за колени.
Что же мне ему сказать? Что сказать, чтобы ребенок понял?
В сампане по пути на берег я протянула мальчику несколько конвертов траурного цвета белого золота, напомнив, что их надо раздать плакальщикам.
— Так взрослые мужчины почитают своих отцов.
Похоронную церемонию устроили на пляже, недалеко от деревни. По моему распоряжению высокую бамбуковую шпалеру украсили парусиной и разноцветными знаменами флотов Конфедерации. Чем ближе мы подходили, тем громче звучал церемониальный речитатив, и в какой-то момент я уже ничего другого не слышала. Я набросила на Йинг-сэка траурную накидку, поправила собственный капюшон и пошла с сыном вдоль побережья по песку, перемешанному с галькой. На настиле уже собрались плакальщики и монахи. By Сэк-йи стоял рядом с генералом Поу. На подходе к главному настилу Куок Поу-тай почтил меня соответствующим случаю траурным поклоном. Вот только человека, которого я хотела увидеть больше всех, здесь почему-то не оказалось. Прошел двадцать один день, но о Чёнг Поу-чяе не было никаких вестей. Он бы не осмелился пропускать такую важную церемонию, ведь это стало бы вопиющим неуважением ко мне. Но, что еще хуже, я чувствовала себя брошенной человеком, с которым делила Ченг Ята.
А дальше хлынула волна молящихся монахов и монахинь, бритых затылков и серых халатов. Раненая рука так зудела, что мне хотелось зубами сорвать с нее повязку, а спина грозилась рассыпаться на осколки. Все время, пока тянулась нескончаемая церемония, я старалась не показывать, как мне плохо, разрываясь между желанием почтить память мужа и раздражением от бесконечных повторений ритуалов. Вряд ли они каким-то образом могли повлиять на загробную жизнь Ченг Ята.
