Когда она сидела на церковной скамье, слушала, как распевались солисты, и ждала, когда регент взмахнет дирижерской палочкой, она почувствовала, что деревянное сиденье впилось ей в ягодицы. Она подложила подушку – не помогло. Потом все встали, готовясь петь, – какое облегчение! По дороге в Уиндебанк ее сильно растрясло, и теперь она расплачивалась за это.
Репетиция шла вяло, все время что-то не ладилось: то басы опаздывали, то сопрано сбились с мелодии. Впрочем, что там удивляться, если посмотреть на почтенный возраст некоторых исполнителей. Они впечатляюще завершали свою «певческую карьеру».
– Сейчас работаем над строкой «Все мы блуждали как овцы». Леди, пожалуйста, следите за моим ритмом, – кричал хормейстер; вены на его висках надулись от напряжения. Ничего не получалось, но ведь это и не Хаддерсфилдское хоровое общество, а горстка рабочих, фермерских жен, учителей да несколько солдат и девушек из Земледельческой армии. Все кутались из-за сквозняков; а почтенные деревенские старики приносили с собой бутылочки с горячей водой, чтобы греть ноги.
Они жались друг к другу, хрипло пели, и сила музыки поднимала их скудные голоса на головокружительную высоту. Си бемоли трещали, кто-то из певцов пронзительно фальшивил… Но Миррен вкладывала в пение всю душу.
В такие мгновения, при такой музыке она обычно забывала про все свои тревоги, но боль в спине на этот раз не проходила. На середине репетиции она почувствовала себя так плохо, что решила немного размяться на улице. Пожалуй, ей следовало бы все-таки остаться дома и прилечь, положив ноги на валик, как предлагал Бен, но ей отчаянно хотелось сменить обстановку хотя бы на несколько часов.
Внезапно ей вспомнилось то воскресенье, что было год назад, и пляшущий гусь, и рождественский обед, и улыбка на лице дедушки Джо. Слезы навернулись ей на глаза при сладких воспоминаниях о поцелуях Джека, но она проглотила ностальгическую тоску и вернулась на свое место в хоре, стараясь не морщиться от боли, когда хор загремел «Амен». Тут сильнейшая судорога схватила ее живот и заставила сесть.
Это уже было что-то серьезное. Она несколько раз глубоко вздохнула, подумала о последней причуде судьбы и решила во что бы то ни стало спеть «Агнцу слава», чтобы поддержать хор.
К концу репетиции она обессилела от эмоций и пота, а еще от пугающего понимания того, что этот ребенок не намерен ждать дольше и вот-вот появится на свет. Вообще-то роды – дело долгое. Неужели он бешено протестует против ее пения и предпочитает сбежать, выбраться наружу, лишь бы не слышать ее верещания?
Она шепнула об этом Хилде, и они, натыкаясь на стулья, заторопились в соседнее помещение. За ними последовали многие замужние женщины, услыхав, что происходит нечто интересное. Все были готовы давать советы, но акушерки среди них не нашлось.
Кто-то поспешил к телефонной будке звонить доктору, какая-то женщина побежала за жившей неподалеку Нелли Фотергилл, у которой было тринадцать детей.
– Едва ли мистер Гендель рассчитывал на такой впечатляющий эффект от своей оратории, – пошутила она, прерывисто дыша между схватками и понимая, что в любую секунду на полированный церковный пол выпадет нечто окровавленное и непонятное.
На стене висела бронзовая табличка; приглядевшись, Миррен увидела имя старого Иосии Йевелла, одного из попечителей и основателей капеллы. Никуда не денешься от этих энергичных Йевеллов! Ох, эти мужчины, что они знают?
Кто же этот Иосия? Тот самый гуляка-двоеженец, сделавшийся на старости лет таким набожным, что его женушка как-то ночью швырнула подушку с крыльца фермы и велела ему идти и спать в его драгоценной капелле, раз она ему дороже? Или кто-то другой? Она слишком устала, мысли ее от боли путались.
Из ее горла теперь вырывались протяжные стоны и странные звуки, похожие на хрюканье и уж никак не музыкальные. Она лежала на полу на газетах, армейских одеялах и подушках, а нетерпеливый ребенок уже высунул наружу свою мокрую головку, уже дышал воздухом. Это была девочка, маленькая темноволосая красавица.
Нелли убедилась, что ребенок дышит. Ошеломленный хор возликовал, захлопал в ладоши и грянул трогательную версию «Ибо младенец родился нам».
Давно капелла в Уиндебанке не видела такой драмы. В последний раз такие страсти кипели много лет назад рождественским утром, когда викарий англиканского храма Св. Петра бросил из своего окна ночной горшок на процессию из методисткой капеллы, которая распевала гимны под его окном и мешала спать его благородной супруге.
Акушерка-ирландка прибежала, когда все было позади. Она обтерла младенца и вложила его в руки Миррен. Молодая мать взглянула на сморщенное личико, пытаясь разглядеть в своей дочке черты Джека. Но девочка выглядела как все новорожденные. И Миррен онемела и почувствовала страшное изнеможение.
– Как ты назовешь эту маленькую принцессу? – спросила акушерка. – Гендель?
– Джорджина Фредерика? – засмеялась музыкальная Лорна.
Миррен так устала и пережила такой шок, что с трудом что-то соображала.
