Я посмотрела на текст: «Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Звонили из университета и сказали, что ты до сих пор не зарегистрировалась на занятия и не подала заявку на финансовую поддержку. Что происходит, Лора?»
Я чувствовала, как мое лицо заливается краской. Я тяжело вздохнула и написала маме: «Не могу сейчас разговаривать. Я на важном совещании. Все в порядке. Занята практикой. В университете все перепутали – позвоню им завтра. Люблю тебя!»
– Бойфренд? – спросила Кэт.
Я покачала головой.
– Подружка?
Я снова покачала головой.
– Нет. Мама.
– Ответь на звонок, если нужно, все в порядке, – сказала она с ноткой заботы в голосе.
– Нет, нет, – настаивала я. – Нет смысла. Я даже не знаю, что ей сказать.
– Понимаю, – она пожала плечами. – Семья это непросто.
Я уставилась в свой бокал и почувствовала, как внутри вздымается волна эмоций. Я постаралась подавить их, опасаясь, что расплачусь и выставлю себя полной идиоткой. Я подняла глаза на Кэт, и наши взгляды встретились. Я вспомнила, как она открылась мне в наш первый день, когда мы работали вместе, как рассказала о своей покойной матери и поездке в Нью-Йорк. К тому же я не могла припомнить, как давно мы сидели в баре и выпивали, но к тому моменту я уже была немного пьяна – пьяна достаточно, чтобы мои секреты начали срываться с языка.
Я рассказала ей все.
Я рассказала, как я хотела быть Зэди Смит. Что все свободное время я предаюсь мечтам, в которых ясно вижу себя редактором в женском журнале, а в остальное время буду писать романы и рассказы.
Я рассказала ей о моих оценках. О том, что всегда была отличницей, пока не перевелась в Нью-Йоркский университет. Как, переехав в Нью-Йорк, оказалась совершенно не в теме и была абсолютно ошарашена нагрузкой по учебе. Все вокруг словно бы знали точно, что они делали и кто они такие, – все, кроме меня. Мне казалось, что здесь мне не место. Мне
Она слушала, а я рассказывала ей, как узнала в конце второго семестра, что лишилась стипендии. Как работающий со мной сотрудник из финансовой поддержки пригласил меня в свой офис и объяснил, что мой низкий средний балл не позволяет мне рассчитывать на грантовую поддержку и теперь я должна восполнить недостающую сумму сама – наличными – если осенью хочу продолжить учиться. Как я осознала, что денег на это у меня нет и не будет.
– Подожди-ка. То есть ты должна появиться через пару недель с тридцатью пятью тысячами долларов, если рассчитываешь продолжить обучение? – переспросила она, глядя на меня расширившимися от ужаса глазами. – И как, черт возьми, ты должна это сделать?
Я призналась, что понятия не имею. И сказала, что не зарегистрировалась на занятия и только и делаю, что фантазирую, как бы сбежать куда-нибудь – неважно куда – и скрыться от всего мира, пока я не соображу, как быть дальше. Я рассказала ей, что никак не могла заставить себя открыть глаза родителям на истинное положение дел и что ошибочно воображала, будто практика в
Я заплакала.
– Я просто продолжаю выталкивать эти мысли из головы, игнорировать их и притворяться, что никакой проблемы нет и все как-то само собой рассосется, – сказала я, утирая слезы. – Но я понимаю, что как только я расскажу обо всем родителям, это станет реальностью и мне придется ее принять. Мне придется признать тот факт, что я во всем провалилась, я никогда не окончу Нью-Йоркский университет, никогда не стану писательницей. Так что вместо этого я продолжаю лгать. Я лгу, и лгу, и потом опять и снова и так без конца, просто потому что не могу больше говорить правду.
Я подняла на нее взгляд. В ее лице читалось искреннее сочувствие и решимость, совсем как в тот раз, когда она поправляла мой макияж в хранилище косметики. Не жалость, не сочувствие, а такое выражение, которое говорило: «Ты не одна».
– Вот почему я считаю, что этот гребаный мир такой пропащий, – произнесла она. – Это несправедливо. Это так несправедливо, Лора. Правда в том, что этот мир не создан для таких как ты и я. Мы не помещаемся в эти правильные коробочки, которые он для нас приготовил, мы не отвечаем всеобщим представлениям о том, кто такой писатель и каким он должен быть. А самое смешное, что, если бы люди просто дали нам шанс, если бы они перестали заставлять нас умещаться в эти дурацкие маленькие коробочки и просто позволили бы нам быть теми, кто мы есть, мы бы выдали им лучший текст, какой им доводилось читать за долгое время.
Я не была уверена, что вполне ее поняла. Я до сих пор не уверена.
– Что же нам делать? – спросила я.
