— Я расскажу тебе, как все было. После фестиваля я впал в депрессию. Только подумай, за одну ночь я потерял все: группу, друга… девушку. Я хотел уехать из Ноутона и купил у Бена фургон. Но сбежать оказалось не так‐то просто, если не знаешь, куда бежишь и зачем. Тогда‐то Али и попросил помочь с полом, и я согласился. Физический труд помогает отвлечься. Работа была сделана, и я вернулся через пару дней, чтобы проверить, все ли ровно. Я долго стучался в дверь, но мне никто не открыл. Тогда я обошел сзади и перепрыгнул через забор. Бетон оказался еще немного сырым от дождя, и на нем отпечатались мои следы. Дверь была открыта настежь, и я долго звал Али, но он так и не вышел. Тогда я заглянул внутрь и увидел его. Он висел на балке абсолютно голый. Кругом валялись пустые бутылки, жестяная коробка была открыта, кругом разные штуки… ну ты понимаешь, наркотики… древние полароидные снимки какой‐то спящей девицы в синем лифчике. Нельзя было, чтобы его нашли вот так, среди всего этого дерьма. Я собрал мусор в черный пакет, поднялся наверх, нашел халат его девушки и надел на него. Он был хорошим человеком, Вероника, он не заслуживал позора. Я взял пакет и ушел, стараясь наступать в свои следы.
— Так, значит, ты просто вынес мусор?
— Ну да.
— А жестяная коробка?
— Ты ее видела, я забрал ее себе.
Я смотрела на розовое марево над долиной.
— Расскажи мне о Джен — какой она была с тобой?
— Не знаю, что ты хочешь услышать. — Он полез в карман за табаком и папиросной бумагой и ловко соорудил самокрутку. — Есть столько всего…
— Что угодно. То, что ты сам вспоминаешь, когда думаешь о ней. Если вообще такое бывает…
Он глубоко затянулся и посмотрел куда‐то за горизонт.
— Она очень любила музыку, искренне, всей душой. Она бы никогда не посмотрела на меня, не играй я в группе, ты знаешь. Мы ругались из‐за разных вещей, но чаще всего из‐за The Libertines: она с пеной у рта доказывала, что они лучшая группа на земле. Все твердила, что они настоящие поэты и созданы друг для друга, а их разрыв — чудовищная потеря. А я только смеялся и обзывал их бомжами и цыганами. Знаешь, в пятницу, когда они играли здесь, я смотрел их сет и думал о ней, о том, как она была бы счастлива увидеть их вместе и услышать новые песни. Конечно, они дерьмовые, как и их старые песни. И я сказал бы ей об этом, а она ударила бы меня своим маленьким острым кулачком прямо вот сюда. — Он потер предплечье, как будто и правда почувствовал боль. — Но она была бы так счастлива.
Потом, немного помедлив, я задала еще один вопрос:
— А что ты сделал с ее деньгами, Крис? Когда понял, что произошло нечто ужасное, что ты сделал с ними?
Он тяжело вздохнул:
— Сначала я хотел расплатиться ими за фургон. А потом решил, что так нельзя, ведь это ее деньги. И купил гитару. «Гибсон», может ты видела.
Так вот она, цена твоей жизни, думала я, — красная гитара. Если это послужит тебе хоть каким‐то утешением, у Питера Доэрти такая же. Неплохо, правда?
В полнейшем безмолвии мы лежали на поросшем травой склоне невысокого холма, устало пялясь на разноцветные шатры внизу. Было пять утра. Все слова кончились.
— Пора уезжать, — наконец сказал Крис и подал мне руку.
Мы пошли в сторону Пирамиды, ведь убийц всегда тянет вернуться на место преступления. Светало. То, что издали я приняла за полевые цветы, на деле оказалось фантиками, смятыми жестяными банками и бумажными стаканами. Поселенцы ушли, оставив за собой горы мусора: запекшиеся в грязи резиновые сапоги, печально торчащие остовы сломанных палаток, нетронутые упаковки лапши быстрого приготовления и еще миллион всякой шелухи. Вокруг уже начинали работать сборщики мусора в неоновых жилетах. В грязи у помойных куч дрались за остатки еды налетевшие с моря огромные чайки.
Пирамида стояла посреди усыпанного мусором поля, словно космический корабль, покинутый своими обитателями. Полоски бело-голубой полицейской ленты бились на ветру. Алый занавес был сорван. Гигантские крылатые часы на вершине показывали вечную полночь.
— Какой ужас! — сказала я, озираясь. — Почему никто не забирает свои вещи? Все эти палатки и сапоги — они просто брошены здесь. Кому теперь все это убирать?
— Волонтерам. Тысяча человек убирает территорию за неделю, они ходят и выискивают все до соринки, пока земля не становится первозданно чистой. А через месяц здесь уже снова цветы и трава.
Мы шли мимо пустеющих парковок и кемпингов, где уже начинали демонтировать лотки и шатры. Мы видели, как паковались и уезжали еще не успевшие протрезветь посетители. Мы видели, как закончился мир.
А потом мы сели в фургон и поехали в Ноутон. Всю дорогу, пока над нами поднималось солнце, я украдкой смотрела на профиль Криса. Мне хотелось прикоснуться к нему, положить ему голову на плечо, поцеловать его. Но я не могла заставить себя пошевелиться. Теперь мы сообщники, значит, ни друзьями, ни любовниками мы быть уже не можем. У всего был серый вкус пепла.
