Затем я услышала, как он прошел в большую залу. Через некоторое время оттуда раздались тихие голоса. Потом он крикнул мне:
– Грета, принеси моей жене бокал вина!
Я поставила на поднос белый кувшин и два бокала – на случай если он тоже захочет с ней выпить – и понесла их в большую залу. В дверях я столкнулась с Корнелией, которая опять подстерегала меня. Я едва успела схватить кувшин, а бокалы скатились мне на грудь, не разбившись. Корнелия фыркнула и уступила мне дорогу.
Катарина сидела за туалетным столиком, и перед ней стояли пудреница с пуховкой и шкатулка с драгоценностями. Тут же лежали гребни. Она была в зеленом платье, которое расставили, чтобы высвободить место для выросшего живота. Она уже надела ожерелье. Я поставила рядом с ней бокал и налила в него вина.
– А вам налить, сударь? – спросила я, подняв глаза на хозяина.
Он стоял, прислонившись к шкафу, на фоне шелкового полога, который, как я только теперь заметила, был сшит из той же ткани, что и платье Катарины. Его глаза перебегали с Катарины на меня и обратно, и в них была сосредоточенность художника.
– Ты залила мне платье, дуреха! – крикнула Катарина, дернувшись назад и отряхивая платье на животе.
Там действительно были видны брызги красного цвета.
– Извините, сударыня, я сейчас их вытру.
– А, оставь как есть. Терпеть не могу, когда ты начинаешь вокруг меня суетиться. Иди.
Я взяла поднос, бросив взгляд на хозяина. Его глаза были прикованы к жемчужной серьге в ухе Катарины. Когда она, пудря лицо, повернула голову к окну, серьга качнулась и засверкала, высветив лицо Катарины и подчеркнув блеск ее глаз.
– Мне надо на минуту подняться в мастерскую, – сказал он жене. – Я сейчас вернусь.
Вот оно, подумала я. Он догадался.
Когда на следующий день он попросил меня прийти в мастерскую, я не испытала того радостного возбуждения, что обычно охватывало меня перед сеансом. Впервые мысль о том, чтобы пойти наверх, вызывала у меня дурные предчувствия. В тот день мокрое белье казалось мне особенно тяжелым и мне было особенно трудно его выжимать. Я медленно ходила из прачечной во двор и обратно. И несколько раз присела отдохнуть. Мария Тинс увидела, что я сижу, когда пришла на кухню за сковородкой.
– Что с тобой, девушка? – спросила она. – Тебе нездоровится?
Я вскочила со стула:
– Нет, сударыня, я просто немного устала.
– Устала? С чего это служанке устать с раннего утра? – недоверчиво сказала она.
Я вытащила из остывающей воды одну из рубашек Катарины.
– Вы меня сегодня после обеда никуда не пошлете, сударыня?
– После обеда? Не думаю. С чего это ты вздумала об этом спрашивать, если и так устала? – Она прищурилась. – Ты не попалась, девушка? Ван Рейвен не сумел застать тебя одну?
– Нет, сударыня.
По правде говоря, он таки поймал меня одну два дня назад, но я сумела вырваться.
– Может быть, кто-нибудь узнал, что у вас там происходит? – тихо спросила Мария Тинс, дернув головой в сторону мастерской.
– Нет, сударыня.
Мне захотелось рассказать ей о жемчужных серьгах, но я преодолела искушение и сказала:
– Просто я что-то съела, и у меня разболелся желудок.
Мария Тинс пожала плечами и пошла к двери. Она явно мне не поверила, но решила больше не допытываться.
После обеда я поплелась наверх и остановилась перед дверью мастерской. Это будет не обычный сеанс. Он попросит меня о невозможном… а я ему обязана и не могу отказать.
Я толкнула дверь. Он сидел за мольбертом и разглядывал кончик кисти. Когда он посмотрел на меня, я увидела у него на лице то, чего не видела никогда. Он волновался.
Это придало мне храбрости, и я сказала, подойдя к своему стулу и положив руку на львиную голову:
– Сударь, я не могу.
– Чего ты не можешь, Грета? – спросил он с искренним удивлением.
– Я не могу сделать то, о чем вы собираетесь меня попросить. Я не могу их надеть. Служанки не носят жемчужных серег.
Он долго на меня глядел, потом покачал головой:
– Поразительно. Ты не устаешь меня удивлять.
Я провела рукой по морде льва, потом по его гладкой резной гриве. Хозяин следил за моей рукой.
– Но ты же знаешь, что блеск жемчужины необходим для картины. Иначе она не будет полной.
Я это знала. В тот раз я недолго разглядывала портрет – мне странно было видеть себя в непривычном свете, – но я сразу поняла, что на нем должна быть жемчужная сережка. Без нее мои глаза, рот, воротник моей блузки, тень над левым ухом – все оставалось как бы само по себе, не связанное между собой. А сережка объединит его, придаст портрету завершенность.
А для меня она будет означать потерю работы. Я знала, что хозяин не попросит серьги ни у Ван Рейвена, ни у Ван Левенгука и ни у кого другого. Он видел сережку Катарины, и ее-то он и заставит меня надеть. Он всегда брал для картины то, что ему требовалось, не думая о последствиях. Ван Левенгук как раз об этом меня предупреждал.
Увидев на картине свою сережку, Катарина взорвется.
Я знала, что мне надо молить хозяина не губить меня.
Вместо этого я попыталась его урезонить:
– Вы же пишете картину для Ван Рейвена, а не для себя. Какая разница? Вы сами сказали, что он будет доволен.
