Он был прав. Но и я тоже был прав. Ночные клубы хороши в молодости. А в сорок ты либо притворяешься, что тебе весело, либо скачешь на танцполе, подвыпив, и потом чувствуешь себя утром не просто разбитым, но еще и набитым дураком.
– Где еще можно познакомиться с девушкой?! – крикнул он. – В клубе или баре!
– В библиотеке! – кричал я ему. – В метро! – И чтобы добить его, добавил: – На выставке кошек!
Музыка стихла. У нас было около минуты, чтобы поговорить, прежде чем рев и грохот снова накроют нас.
– Меня сейчас вырвет, – сказал друг. И немедленно выпил, даже без меня.
Герман был уже хорош, а я нет. И в этом была проблема. Мы уже начинали говорить на разных языках. Я бы мог его догнать, но не хотел. А он успел убежать так далеко, что не мог вернуться ко мне за одну минуту. И за один час, пожалуй, тоже.
– Обещай, – сказал он совершенно серьезно. – Обещай, что если я когда-нибудь пойду на выставку кошек, ты убьешь меня. Потому что…
Динамики взревели, пол завибрировал басами.
«Что делает с неподготовленным человеком развод, – думал я. – Вице-президент банка, пусть и маленького. А ведет себя так, словно пересмотрел „Мальчишник в Вегасе“».
– Я хочу танцевать! – крикнул он.
И достал из кармана смятую пачку купюр. Идти в клуб с кошельком неверно. Ты можешь его потерять, ввести другого человека в искушение своим оттопыривавшимся карманом. А деньги без упаковки много места не занимают.
– Солнышко, – он поймал за руку официантку, – это тебе, а это диджею. Пусть поставит что-нибудь медленное и хорошее.
Герман не шатался, речь была членораздельной. Но я, зная его с детсадовских времен, понимал, что внутри него уже сделал оборот ключ, открывающий в нем стремление познавать окружающий мир. Когда так было в прошлый раз, я вызвал такси, привязал его в гардеробе для надежности к перилам лестницы его же ремнем, а вернувшись из туалета, увидел пустой холл. Он позвонил мне вечером из Баку и сказал, что всегда хотел побывать здесь. И что прямо сейчас он идет на свадьбу, которая гуляет на втором этаже его отеля. Через день он вернулся совершенно грустным. Так и не объяснил, почему у него на шее лиловый засос, а в глазах печаль. Одно с другим в моей шкале ценностей никак не увязывалось.
Диджей принял от официантки заказ, показал нам большой палец и вывел, микшируя, на весь зал, Аллу Пугачеву. «Миллион алых роз».
– Я пошел! – сказал он.
А я остался. Какой смысл танцевать, не флиртуя? В моей жизни все было слишком хорошо, чтобы флиртовать. Сидел на стуле, качал ногой в такт музыке и просто смотрел.
– Неплохо, – пробормотал я себе под нос.
У нее были ноги такой красоты, что я на мгновение даже позавидовал другу. Что это он, а не я, ведет её сейчас в танце. Чисто мужская эмоция, всё равно всегда и во всем мы бежим наперегонки. Пусть даже подсознательно.
– Ты не обидишься, если я пересяду за их столик? – спросил он, вернувшись. Точнее, не спросил. Констатировал факт.
Я не обиделся. Просто поехал домой.
– Ну как? – спросила сонная жена, прижимаясь ко мне спиной, когда я забрался под одеяло.
Я был уверен, что это говорит не она, а её служба внутреннего контроля. Поэтом не стал отвечать. Обнял её и через секунду заснул.
Герман проводил девушку до дома. Она так ему нравилась, что он трезвел на ходу.
Он ей так прямо и сказал:
– По-моему, я в вас влюбился.
Она засмеялась. Он тоже.
Она жила в пятиэтажке на «Полежаевской». С обязательной лавочкой у подъезда и сиренью над ней.
Они проговорили до утра. А потом она ушла. Не пригласив на чай, но оставив номер своего телефона.
– Я её пробил, – сказал он, заявившись ко мне на следующий день.
Жена подняла брови. Мы сидели втроем за столом на кухне, пили кофе.
– Тридцать три. Из Екатеринбурга. Работает в салоне на Ленинском, врач-косметолог. Двое детей. Разведена.
– Я тебе говорил когда-нибудь, что не надо искать любовь в клубе? – спросил я.
Дурачился, а он воспринял это всерьез.
– Ты как моя мама. Прекрати. – Посмотрел нас жалобно и добавил: – У меня и без того голова болит.
– И что дальше? – спросила жена.
Он кинул взгляд на часы.
– Минут через пятнадцать поеду за ней. Договорились в кино.
– Может, лучше в театр? – спросила жена.
Она у меня консерватор. Но тут я был с ней согласен.
Через неделю, когда он впервые поцеловал её, но уже у своего подъезда, ее затрясло.
– Что с тобой? – спросил он. – Ну что?
– Я не знаю, как тебе сказать…
Она плакала. А он уже знал, что она сейчас скажет.
– Ты мне так нравишься, но я не могу.
– Что «не могу?»
– Целоваться с тобой.
– Почему?
Висела пауза, она собиралась с духом. И все-таки отважилась. Всё равно что прыгнула в первый раз с вышки.
– У меня двое детей!
– Я знаю, – сказал он. – И то, что они у бабушки с дедушкой в Ташкенте – тоже знаю.
Она молчала, но ее глаза были такими огромными, что слова становились лишними.
И глаза эти, синие до невозможности, с каждой секундой становились счастливее.
– У меня никогда никого кроме мужа не было, – сказала она.
