– Я на самом деле кого-то видела, – говорю я. – У него был фонарик. И сумка на спине. Он пришел из леса.
– А еще ты утомилась, и снаружи была тьма кромешная. Откуда нам знать… это мог быть олень или еще что-то, – возражает он, кладет мне на плечо ладонь и стискивает. Брант не дает мне сказать про включившееся на шоссе освещение и спешит поблагодарить Мэй. – В любом случае спасибо, что заехали. Благодарим, что лично сообщили новости.
Засунув пальцы за ремень, помощница шерифа поворачивается ко мне:
– Как у них дела?
– Чудесно, – отвечаю я. – Они отважные, неунывающие и любознательные. Даже не скажешь, что они пережили какие-то ужасы.
– Не правда ли, невероятно? Насколько стойкая молодежь, – замечает Мэй.
– Действительно, – киваю я.
– А как вы? – спрашивает Мэй. – Как вы со всем этим справляетесь?
Не понимаю, почему она решила задать такой вопрос и какое ей до этого дело, поэтому затрудняюсь с ответом и только удивленно вскидываю голову.
– Я лучше пойду в дом. Спасибо вам. В случае чего позвоню.
Поднимаю листок с ее номером и улыбаюсь. Потом мы с Брантом смотрим, как Мэй возвращается к своему автомобилю.
– Что мы им скажем, когда спросят, зачем она приезжала? – задаю вопрос мужу.
Он трет щетину на подбородке и задумчиво смотрит в землю.
– Скажем, заехала сказать, что поиски продолжаются и нашли хижину.
– Эта женщина в лесу… Как думаешь, это их мать?
Брант смотрит мне в глаза, и я чувствую лишь дыхание холодного ветра.
– Не знаю, Ник, – отвечает он. – Знаю только, что опасно строить предположения, особенно если они оказываются ошибочными.
Естественный свет, заполняющий студию Бранта, греет кожу, и я рассматриваю вид, открывающийся за окном. До сегодняшнего дня это была просто недоступная комната за запертой дверью, и я не задавалась вопросом, что там находится. Теперь Брант лично предоставил мне свободный доступ.
Три стены представляют собой огромное панорамное окно с видом на холмистую часть леса. Оно смотрит на восток, поэтому по утрам помещение согрето солнцем. Раньше я не была особой сторонницей окон, но эта прекрасная картина заставляет меня забыть об опасности, таящейся за деревьями.
В одном углу, возле кожаного кресла, размещены на подставках три гитары, а рядом то, что Брант назвал «музыкальной инсталляцией». Я никогда не видела, как играют на музыкальных инструментах. Он обещал мне, что когда-нибудь сыграет.
Вчера, показав студию, он дал мне один из своих старых «сотовых телефонов» и научил, как слушать музыку. Любую песню в мире. Когда он спросил, кто мои любимые исполнители, я просто пожала плечами. Он взял у меня устройство и пояснил, что составит для меня плейлист.
Единственная стена покрыта самыми красивыми снимками. Брант сказал, что нет ничего плохого в том, чтобы гордиться своими работами. Еще он обещал, что на днях расскажет про то, как «скромно начинал».
Тогда я впервые серьезно задумалась о Бранте и Николетте, о том, кем они раньше были. Откуда взялись. Кто их родители, и в каких семьях они росли.
Брант говорит, у каждого есть прошлое. У каждого.
Сегодня утром он на пару часов уезжал в город. Вернувшись, вручил мне упаковку акварельных карандашей и три кисточки с красной, желтой и синей ручками.
Ну как такой может не нравиться?
Скомкав листок рисовальной бумаги, я бросаю его в проволочную корзину для мусора. Из плейера звучит песня «Розовая луна». Когда я ее слушаю, не перестаю думать про теплые летние ночи. Как только песня заканчивается, жму на левую кнопку со стрелкой, как учил Брант, и песня звучит снова.
Как-то на Рождество Мама купила нам гавайскую гитару, но Сэйдж порвала струну прежде, чем кто-то успел научиться играть по-настоящему. Никого это, похоже, не опечалило, и мы ее потом не пытались настроить. В нашем доме к музыке были склонны только я и Мама – мы пробовали петь вместе. Сэйдж иногда подпевала, а Иви затыкала уши.
Но это… К этому я могла бы привыкнуть.
Раскрыв чистую страницу в блокноте, я принимаюсь за работу. Сегодня я рисую Иви – во-первых, потому, что скучаю по ней, а во-вторых, хочу отдать рисунок Николетте для помощницы шерифа Мэй. Вдруг он поможет найти сестру?
Через полчаса, отложив карандаши, массирую сведенную судорогой кисть, потом поднимаю руки над головой. Выгибаю спину и чувствую, как сладко стонут все мышцы. Жму на квадратную кнопку, чтобы выключить музыку. «Розовую луну» я прослушала уже, наверное, раз десять.
Держу перед собой портрет Иви и смаргиваю теплую влагу, затуманивающую глаза. Я передала кремовый цвет ее лица, розовые щеки, зеленые глаза, но теперь нужна чашка воды, чтобы кистью сгладить штрихи, размыть их границы.
Встаю с табурета, разворачиваюсь влево и чуть не врезаюсь в Бранта. Он хватает меня за руку, чтобы не упала, потом смеется.
– Прости, – говорит он, улыбаясь. – Не хотел тебя пугать.
Взгляд его устремляется мимо моего плеча, падает на блокнот, на изображение моей сестры.
Улыбка исчезает, он с трудом сглатывает.
– Кто это, Рен?
– Иви, – отвечаю я. – Еще одна моя сестра.
Брант бледнеет, но всего на секунду. Потом его лицо вновь обретает краски.
