– А поконкретнее? – спросил Сайвар.
– У неё есть какое-то свойство, которое не проявляется на экране или в интервью, или даже когда ты общаешься с ней лично. Такое впечатление, что на публике она примеряет на себя другое лицо, будто играет роль. Она помалкивала целых семь месяцев – словно ничего не произошло. Если бы труп не обнаружили, ей бы всё сошло с рук.
Сайвар вздохнул:
– Версия Маргрьет звучит правдоподобно и подтверждается целым рядом улик. Вероятно, мы сможем сравнить почерк в анонимках с почерком Марианны, и тогда выяснится, действительно ли их отправителем являлась она. И если Тинна виновна, такая реакция матери вполне естественна – она защищала свою дочь.
Эльма кивнула. Она и сама не могла найти логического объяснения своей неприязни к Маргрьет. Может, её раздражало то, как снисходительно-насмешливо Маргрьет на неё смотрит? Как ни старалась Эльма сопереживать Маргрьет, испытавшей публичное унижение вследствие надругательства, никакой эмпатии в её душе она не вызывала.
Возможно, дело было и в несоответствии публичного имиджа Маргрьет её поведению в беседах с Эльмой: это были два разных человека. Эльма понимала, почему люди проникались симпатией к этой женщине, когда видели её на экране: их подкупала её открытость, искренность и доброжелательность. Но та Маргрьет, которую Эльма наблюдала за закрытыми дверями, была совсем иной.
Зазвонил телефон, и, вернувшись в свой кабинет, Эльма прикрыла дверь. Звонила Гютла с проходной:
– У меня тут на линии одна женщина. Можно тебя с ней соединить?
Эльма взглянула на часы: вообще-то, она собиралась уходить.
– Да-да, соедини.
Женщина представилась Гвюдрун. Определить её возраст по телефону Эльма затруднилась: голос звучал молодо, но говорила она очень отчётливо и несколько формально.
– Она лжёт, – сказала женщина, – Маргрьет всё лжёт.
– Простите, не напомните, кто вы?
Сайвар просунул голову в её кабинет, и Эльма знаком попросила его подождать. Они намеревались вместе пообедать.
– Моего сына зовут Хаплиди, и он состоял в отношениях с Маргрьет, – пояснила женщина. – Он был до беспамятства в неё влюблён и очень привязан к её дочери Храбнтинне. Я с ними встречалась лишь однажды, но этого хватило. Была в ней какая-то червоточина, и чтобы это разглядеть, с ней не требовалось проводить много времени. Однако Хаплиди и слышать ничего не хотел – любовь слепа.
Эльма помнила, что имя Хаплиди всплыло, когда они подняли данные Маргрьет в информационной системе полиции. Именно он являлся тем соседом, что серьёзно пострадал в результате несчастного случая. Однако Маргрьет к происшествию не имела никакого отношения – у неё было алиби, поэтому Эльма терялась в догадках, зачем мать Хаплиди вдруг решила им позвонить.
– Простите, я не совсем понимаю…
– Ну, естественно, – сказала женщина на другом конце провода. – Мы с сыном были очень близки. И я говорю «были», потому что хотя он жив, он уже не тот человек. От прежнего Хаплиди в нём ничего не осталось. Дело в том, что сын позвонил мне за день до происшествия и рассказал, что разрушил свои отношения с Маргрьет, – он ей… изменил.
– Понимаю, – сказала Эльма. Она вспомнила, что кто-то из соседей слышал, как Хаплиди и Маргрьет ссорились за несколько дней до несчастного случая. – Видимо, измена и стала причиной ссоры.
– Я знаю, что она сыграла в трагедии с Хаплиди какую-то роль. Я в этом ни секунды не сомневаюсь.
– Почему вы так уверены?
– Ну это же очевидно, разве нет? Не сам же по себе горшок упал с восьмого этажа прямо ему на голову. Таких совпадений не бывает. Горшок на него сбросили.
Эльма посмотрела на часы. Разумеется, она сочувствовала женщине – с её сыном случилась страшная беда. Но ещё больше Эльма жалела её потому, что Гвюдрун не смогла принять реальность и продолжать жить, а вместо этого стремилась найти виноватого – жертвенного агнца.
– А ещё цепочка, – добавила женщина.
– Цепочка?
– На тридцатилетие я подарила Хаплиди цепочку, с которой он никогда не расставался. На цепочке была подвеска с буквой Х. Когда его обнаружили, цепочки нигде не оказалось. Мы искали её по всей квартире, но безуспешно.
– Возможно, он её просто потерял?
– Нет, – возразила Гвюдрун. – Кто-то снял её у него с шеи. Тот же, кто и сбросил горшок.
Эльме эта теория показалась надуманной.
– Понимаю, – только и сказала она.
Сайвар снова заглянул в кабинет и постучал пальцем по часам у себя на запястье. Эльма жестами дала ему знать, что вот-вот освободится.
– Могу я прислать вам фото?
– Какое? – Эльма уже поднялась и брала со спинки стула куртку.
– Фото цепочки.
– Полагаете, оно сможет нам как-то помочь?
– Прошу вас, – сказала Гвюдрун. – Вдруг вы её где-то случайно найдёте в ходе вашего…
– Хорошо, присылайте фото, – поспешно прервала её Эльма. Она умирала от голода, а тут ещё в кабинет заглянула Бегга, на лице которой было написано нетерпение. Эльма продиктовала Гвюдрун свой имэйл и пулей вылетела из кабинета.
