Труута призналась, что она тревожилась обо мне. Все эти дни казались ей мучительно долгими.
— Могла бы найти как-нибудь вечером время, чтобы прийти сюда, — сказала она с грустным укором.
Я раскаивалась и чувствовала большую нежность к ней. Назвала ее своим дружочком, как называл меня папа, когда бывал ласков со мной.
— Прости, дружочек, но ведь я должна была вжиться тут в свою роль и в свое окружение.
Она кивнула.
Просила, чтобы в Тарту я была крайне осторожна. Я села на велосипед. Оглянулась. Возможно, Труута все еще стояла за деревьями. Провожала меня озабоченным взглядом.
В Тарту я съездила. Ничего плохого не случилось.
Поднявшись на гребень холма, увидела то, что нужно: песчаный карьер кишел немцами. Танки, пехота, полевые кухни.
Я держалась за одним возчиком. С таким расчетом: если он пройдет вооруженную охрану, пройду и я. Так и случилось: полевые жандармы не останавливали ни одного крестьянина, ни одну телегу. Забот им более чем хватало — на шоссе происходило большое передвижение войск.
С горки открылся вид на зеленую плодоносную землю. Большинство хуторов уцелело. Во время боев в начале войны сгорела одна корчма, одна мельница и мощная серебристая осина. Ах, какой жуткий удар пришелся в нее! Ствол расколот вдоль и обуглился. Но дерево дало множество ростков, по-человечески жадных к жизни.
Встреча со знакомыми с детства местами меня растрогала. Пусть они и были во мне и со мной все годы войны. Эти склоны холмов и ельники. Длинные полосы полей, тропинки через покосы. Белое шоссе через лес. Разве не в том состоит смысл жизни человека, чтобы любить свою землю?
В Тарту ехала по Нарвскому шоссе.
В парке Раади повела велосипед рядом с собой. Здание Эстонского народного музея закамуфлировано зелено-черно-желтыми пятнами. Позади него — лагерем моторизованная часть. Парк ухожен. Трава на газонах скошена, кусты подстрижены. Я не возбудила ни в ком интереса.
Школьницей приходила сюда со своим классом. Учительница говорила нам:
— Взгляните на эти пивные кружки! Ни одна не повторяет формы и орнамента!
Кружек было великое множество. Словно наши предки ничего другого не делали, как только чокались пивными кружками.
Однажды я была тут с папой. Папа сказал, узнавая:
— Такую соху я видел еще в доме своего отца. — И потом: — Такие рукава были у твоей матери.
Рукава я постаралась запомнить. Все, что касалось моей матери, интересовало меня.
Завернуть на еврейское кладбище я не решилась. Еще обратят внимание: что там нужно девушке?
Петровская церковь цела. На улице Яама находились бывшие казармы Лембиту, там стояли часовые. «Цурюк!»[28] Ясно. Свернула с улицы Роози вниз, к реке.
От Каменного моста осталась куча камней, несколько ступенек и кусочек перил. Мост Свободы переломился пополам и торчал из воды. Их при отступлении взорвали красноармейцы.
Для пешеходов был выстроен переход.
Что Тарту без Каменного моста? Печально. Утешала себя: придет время, наверняка соорудим новый — может быть, даже красивее. В Ленинграде я любовалась мостами через Неву. Один русский сказал:
— У вас самих есть прекрасный строитель мостов — Оттомар Мадиссон.
Никогда не слыхала. Оказывается, он был соавтором проекта моста Зимнего дворца в Петербурге. Проектировал в царское время мосты через крупнейшие реки России — Волгу и Каму, Днепр и Иртыш.
Северный берег Эмайыги и все вокруг мостов в руинах. Огонь войны прошел по Тарту. На разрушенных улицах редкие уцелевшие дома уставились друг на друга глазами окон. Выглядели так, словно они приговорены к сносу. Из развалин выбраны оставшиеся целыми кирпичи. С величайшей аккуратностью сложены в штабеля.
Центр города сильно пострадал. У дома на углу площади Большого рынка фасад словно кулаком разбитое лицо. Зашла из чистого любопытства в Ратушную аптеку. Вату и аспирин продавали по рецептам. Деревянные гребешки — свободно.
В книжном магазине висел портрет Гитлера. Можно было купить писчую бумагу, альбомы, почтовые открытки, чернила, ручки.
Кинотеатры работали. В одном шел фильм с Беньямино Джильи и Магдой Шнейдер. Довоенный. Я его помнила. Помнила конец: неверная жена возвращается к своему мужу в тот момент, когда он поет колыбельную их ребенку. Мелодрама со счастливым концом. Когда-то вместе с Ууве смотрела этот фильм дважды.
Кое-где расклеены извещения властей. На эстонском и немецком языках. Текст точно не запомнился. Призывали выдавать диверсантов, дезертиров и красных парашютистов.
Университет цел! Но на ведущей к нему улице пробка: черный жандарм. Вперед не пройти. Повернула назад.
Навстречу шли люди, тащили пружинные кровати.
Вблизи театра «Ванемуйне» меня остановила женщина: не продам ли я ей велосипед. Я спросила:
— Сколько дадите?
Женщина не знала, опасалась переплатить.
— Сто марок, — сказала чуть погодя. На самом деле платили больше.
Я покачала головой. Она прибавила. Когда я сказала, что не продаю велосипед, она спросила, не хочу ли я купить у нее шинель. Отдавала за семьдесят марок.
— Если ее покрасить, выйдет хорошее пальто, — утверждала она.
