Ууве рассказывает, что происходит на конфирмационных занятиях. Парни спрашивают и хотят знать всевозможные вещи: может ли бог создать такой большой камень, какой он сам поднять не в силах? Или: после того как люди согрешили, бог сказал змию, что теперь он должен ползать на брюхе, а как змий передвигался до этого? Почему нищенствовать грех, если подавать милостыню считается добродетелью?
Один парень спросил:
— Говорят, что Иисус вылечил тещу святого Петра. Это правда?
Пастор посмотрел поверх очков и ответил:
— Да. Но напрасно вылечил.
Еще кто-то спросил, может ли ангел летать во время линьки?
— Об этом им следовало спросить у меня, — говорю я.
Утром в день Благословения конфирмующихся ведут длинной колонной по Карловской улице вниз с Вышгорода в церковь. Впереди них шагает пастор в таларе. Под мышкой у него библия. За ним в длинных до земли белых платьях девушки и в черных костюмах юноши. Лица набожные, как на картинках к библейским историям. Только один мой солдат в мундире.
Церковь украшена березками. Народу полно. Поднимаюсь на цыпочки. Ищу своего солдата. Хотя он и выше других на голову, не могу его найти. Лишь после богослужения вижу его, когда выходят из церкви.
Конфирмованных поздравляют. Цветы охапками. Фотографы отзывают в сторону отпрысков знатных людей, чтобы сделать снимки для газет.
Ууве стоит в дверях церкви. Ого! Я заарканила красивого парня. Высоченного. Стоит, как Петр Первый в воротах Нарвы. Лишь я одна дарю ему цветы. Мать не приехала. Причины Ууве не знает. Полагает, что из-за больных ног.
Мои цветы не соответствуют торжественности случая. Всего лишь купальницы. Ууве единственный из конфирмованных остался без роз. На нас смотрят. Почему-то больше на меня. Видно, радость у меня в душе просвечивает сквозь грудную клетку.
Ууве отважно несет свой букет, уже увядший. Размахивает букетом, как корова хвостом. Смеется: мировая штука эта конфирмация! Теперь целых два дня свободы!
Едем поездом. За город. Без точной цели. Мы едва ли не одни во всем вагоне. Сидим рядом, держась все время за руки. Не думаю, чтобы кто-нибудь испытывал большее восхищение от конфирмации, чем Ууве.
Едем. А куда и зачем — сами не знаем. Вскоре чувствуем: есть хочется. На каком-то полустанке соскакиваем с поезда: молоком, хлебом и яйцами можно разжиться на любом хуторе.
Забываем цветы в вагоне. Обещаю нарвать новый букет. Ууве просит: не нужно! Я настаиваю: нужно! Разве праздник бывает без цветов! Мне нравится дразнить его. Любовь не должна становиться слащавой.
Только теперь вдруг обнаруживаю, что, торопясь в церковь, забыла в спешке снять фартук! Ууве хлопает меня по спине, чтобы я не задохнулась от смеха. Ах, вот почему меня рассматривали перед церковью с таким неприкрытым любопытством. А я-то думала, что все моей душой любуются.
Спрашиваю Ууве: не замечает ли он на мне чего-нибудь особенного? Он отвечает:
— Нет. — Что же это должно быть, чего он не заметил?
Велю поглядеть повнимательнее! Но мой солдат качает головой: ничего не видит. Это уже верный признак слепой любви. Спрашиваю:
— Слушай, ты влюблен, что ли?
— С чего ты взяла? — изумляется мой служивый.
Одной заботой меньше. Папа увез Марию к себе на хутор.
Я собиралась предпринять разведывательный рейд подальше. Но услыхала от Ууве: в округе собрано много войск. Поэтому посты на всех дорогах особенно усилены. Гражданским лицам проезда нет. Ну, а если с Ууве? На тодтовском мотоцикле?
Объяснила, куда и зачем хочу ехать: тетя заболела.
Ууве качает головой.
— И речи быть не может!
Мы сидели на задах усадебного парка. Возле каменной ограды. Лицом к полям. Сорняки выше головы. Я попросила: пусть Ууве расскажет о себе. Он спросил:
— Что рассказать?
— Все, чего я о тебе еще не знаю.
В сорок первом мы виделись реже. Ууве работал в деревне: механиком сельскохозяйственной школы. Его ценили. Не хотели отпускать: Ууве искал другое место. Поближе ко мне. Чтобы, как говорится, завести общий котел.
Я не могла понять: что же изменилось в нем за эти прошедшие годы? Он поднес к моим глазам свои руки. Растопырил пальцы. Спросил:
— Видишь?
— Ну?
— Они чистые. На них крови нет.
— Это ты и хотел мне сказать?
— Да. — Он зажал мое лицо ладонями.
— Ай! Больно! — сказала я.
— Ты думала обо мне?
— Допустим.
— Чего допускать? Думала или нет?
— Каждый вечер, после молитвы. — Я не могла сказать ему те слова, которых он от меня ждал.
— Почему ты больше не говоришь мне: «Мой служивый»? Как раньше?
— Да ведь ты теперь ТОДТ.
Он выругался:
— Черт возьми! Я только дороги и мосты ремонтирую!
— Врагу, — уколола я. Это его разъярило:
— В чем ты меня упрекаешь? Разве я виноват, что русские не успели вовремя мобилизовать всех!
Так оно и было действительно. Война длилась уже больше недели, когда наконец в Эстонии была объявлена мобилизация призывников. Лишь в середине июля дошла очередь других годов. Но к этому времени немцы были уже в южной Эстонии.
Я сказала:
— В твоих родных местах ведь есть болота.
— Думал я и об этом. Но там меня бы сразу выследили. Это было нереально.
Он лег рядом со мной на траву. Положил руки под голову.
— А дальше? — спросила я.
