— Пришли немцы и забрали меня. Определили на службу в ТОДТ. Послали в Германию на курсы дорожных мастеров на три месяца.
— И потом?
— Потом отправили домой. Назначили дорожным мастером.
— А в Германии? Как было там?
Он пожал плечами.
— Обращались хорошо.
Я сказала:
— Ну видишь, как славно! На что же ты сетуешь?
— Не стану же я тебе врать. Рассказал все, как было.
Похоже, он был расстроен и разочарован. Сказал:
— Иначе представлял я себе нашу встречу.
Щипая обеими руками траву, спросила:
— Как же ты себе это представлял?
— Ты больше не дорожишь мной, — ответил он.
Я была не в состоянии дольше сопротивляться чувству, которое пыталась изо всех сил подавить в себе.
Он говорил нежности. И я ему. В траве. Наши руки знали, что мы больше никогда не потеряем друг друга.
Позже я по мгновениям перебирала в памяти то, что между нами случилось, чтобы снова, повторно пережить все это — мгновение за мгновением. Чтобы вновь и вновь — бесконечно оживлять все подробности, повторять слова, сказанные нами.
Мы обнялись, сжали друг друга в объятиях. Чувства перенапряжены, желания возбуждены. Лишь у сдерживаемой любви бывает такая сила.
Когда это утихло, мы услышали жужжание диких пчел. Журчание невидимого ручья. Он тек почти рядом с нами вдоль стены. Когда я глянула вверх, на темные деревья, закружилась голова. Наши тела еще были вместе, лица сближены. Внимательно изучали друг друга.
Лишь тень от стены покрывала мою грудь. Солнце опустилось на вершины деревьев.
Я заметила улыбку на вздрагивающих губах Ууве. И в новой жажде устремилась к нему.
В сумерках летали птицы.
Услыхала свой собственный судорожный смех. Словно это и не я смеялась.
Я что-то спрашивала. Ууве давал коротенькие ответы. Ничего не содержащие. И я тут же забывала их. Я опасалась найти на его лице пресыщенность, выражение безразличия, усталости.
Он помог мне одеваться. Из этого ничего путного не вышло. Неправильно застегнул мне блузку. Пришлось снова расстегивать. Я заподозрила:
— Ты это нарочно сделал?
— Я не в силах уйти.
Ответила ему:
— Тогда останемся.
Мы стояли прижавшись друг к другу и к дереву. Будто срослись.
Журчание невидимого ручья усилилось. Подумала вслух:
— Или это журчит у меня в ушах?
— Что?
— Разве ты не слышишь?
Ууве не слышал. Да он и не хотел ничего слышать. А я слыхала: его сердце громко билось. Сказала:
— Этого я ждала все три года.
— Я тоже. — Тоскуя по мне, Ууве представлял себе все именно так.
— Пойдем, найдем этот ручей.
— Какой еще ручей?
— Он здесь. У стены. — Мне хотелось холодной воды. Я вся пылала. Однако ни он, ни я не тронулись с места.
Я впустила Ууве и заперла дверь сарая на вертушку. Покачала головой:
— Нет, сюда никто не придет.
Он помешкал на пороге. Протянула руку. Ууве не ухватился за нее, не видел. Спросил, нет ли свечи.
Я сказала, что от свечи не было бы проку.
— Почему?
— Свет был бы виден снаружи. Щели в стенах.
— Ты тут спишь? — спросил Ууве. Он уже различал контуры вещей. Сел на постель.
Мне хотелось пить. Взяла кружку.
— Воды не хочешь?
Снаружи было гораздо светлее. Хмарь развеялась. Ясное звездное небо. Я бежала, держа кружку в вытянутой руке. По высокой холодной траве. Наклонилась над водой. Намочила себе лицо и грудь. Наполнила кружку. Смотрела на сияние звезд.
Казалось, будто звезд становится все больше.
Ууве развязал мой пояс.
— Чего ты так затянулась? — спросил он, смеясь.
Народная мудрость учит: пояс должен туго обтягивать талию. Это придает стойкость.
Ууве выронил пояс. И все остальное, что он держал. Его руки казались мне слишком медлительными.
На ощупь отыскала на стуле плед.
— А во сне ты меня видел? — спросила я. Снова легла рядом с ним.
А я его видела. Это потому, что тосковала по нему. Призналась, что звала его.
— Когда?
Не могла же я сказать Ууве, что в Казахстане. Во время бурана. Когда сидела в сугробе рядом со сдохшей скотиной.
— Ах! — сказала я. — Тебя тогда не было.
— А где же я был?
— Может быть, как раз тогда ты обретался в Германии. И не мог услышать.
— О чем ты говоришь? — спросил Ууве.
— Просто так. Во сне ты целовал меня. — Целый день еще я ощущала на устах эти поцелуи.
— Я редко вижу сны, — сказал Ууве. — И в большинстве случаев бессмысленные или ужасные. Но бывают и пробуждения, страшнее, чем сны. Пойдем во двор, — позвал Ууве. Сдернул с постели плед и обернул вокруг моего голого тела.
— Смотри! — сказал Ууве.
Никогда раньше не видела звездного неба красивее.
Я искала Венеру. Где-то низко, вблизи Луны. Но не нашла. Может, не сумела отыскать. Или она и не показывалась во второй половине ночи?
И вдруг мы увидели падающую звезду.
Затем звезды так и посыпались.
— Служивый! — воскликнула я. — Так небо совсем опустеет!
Он задумался: что за звездопад? Ударил себя по лбу.
— Ну конечно! Ведь сегодня был день святого Лаврентия!
— Служивый! Ты ведь конфирмовался. Знаешь ты что-нибудь о звездах?
Он ответил: маловато. Зато знает кое-что об ангеле.
Покачала головой: ох, ты и об ангеле ничего не знаешь!
— Сколько лет звездам? — спросила я.
— Два или три миллиарда, — считал он.
— И что там, наверху, творится?
