В вестибюле «Майестика» в глубоком кресле сидел сонный, хмурый от ожидания староста группы. Зевнув, он вошел вместе с нами в лифт. Из всех наших мы вернулись последними.
— Buona notte, — пожелал лифтер.
Феврония лежала под одеялом. Я скинула туфли и сразу почувствовала облегчение.
— Теперь еще будете принимать ванну? — спросила моя соседка. Мне почудился воздушный шарик, который мог с треском лопнуть.
— Нет. Утром приму душ.
Я не собиралась шуметь, это успокоило ее.
— Могу я погасить свет?
— Гасите.
— Вполне обычная гостиница, — сказала Феврония, когда я погасила свет. — Вы каким кремом пользуетесь?
— Каким придется.
— Не одним и тем же?
— Нет.
— Я думала, вы заказываете себе крем.
— Нет. Покупаю в магазине.
— Что интересного в городе?
— Плакаты.
— Плакаты?
— Десять тысяч тюльпанов.
На выставку тюльпанов нас не повезли.
С утра мы поехали в Армериа Реале. С лестниц королевской оружейной палаты сбегали школьники с галочьим криком, раскидывая руки.
Темные очки я забыла в гостинице и теперь все время мучилась. Испортила себе утро.
Феврония фотографировалась на лестнице оружейной палаты и догнала нас, когда мы уже рассматривали чучела лошадей. Здесь были роскошно изукрашенные шпаги, аркебузы, ружья с инкрустированными прикладами, седла и сбруя, усыпанные драгоценными камнями.
Вокруг коричневой лошади летала моль.
Мяртэн поднял глаза от богато украшенного ножа, который после удара расходится в ране на два лезвия.
— Видела этот нож? — спросил он, глядя на меня в упор сквозь витрину. — Убийство всегда умели обставлять красиво.
Тон у него был злой.
— Зачем? — спросила я.
— По разным причинам. Хотя бы для оправдания.
Больше у нас разговоров не возникало, хотя мы вместе прошли все залы. Затем Феврония нашла меня и отозвала на минутку в сторону.
— А вы видели пояс целомудрия? — Она покраснела. — Я не смогла его найти.
— Видела. Только у меня все залы перепутались. Вы спросите у нашего pedotto.
— У мужчины? Вы с ума сошли!
— Мужчин это касается прежде всего, — сказала я. — Женщина ни за что не надела бы его по доброй воле.
Тогда Феврония пошла сама разыскивать пояс целомудрия.
Мяртэн ждал меня у витрины, которая, видимо, его вовсе не интересовала, потому что он даже не взглянул на нее.
— Какое у тебя возникает чувство, когда смотришь фильмы про войну? — спросил он.
— В каком смысле?
— Когда убивают.
— В большинстве случаев — никакого.
— Не потрясает?
Я пожала плечами.
— Верно, — согласился он. — По-твоему, отчего это?
Я не знала, что сказать.
— Не знаю. К убийствам уже привыкли.
— Вот именно. Или привыкли, или у людей вырабатывается невосприимчивость к этому, — сказал Мяртэн.
На улице сиял день, мне требовались темные очки. Мяртэн дал мне свои, но они не подошли.
— Они мне велики.
Потом я сказала ему:
— Послушай, ведь я ничего о тебе не знаю. Куда ты пропал? Я ждала. Неужели ты позабыл об этом?
— Почему ты так думаешь? Когда меня освободили, я приехал, чтобы найти тебя, и узнал, что ты уже замужем и что у тебя ребенок. Мальчик или девочка?
— Сын.
Все уже сидели в автобусе, а мы еще только шли вниз по лестнице.
— Ты был в лагере?
— Сперва в Бухенвальде, — сказал Мяртэн. — Не бойся, не стану надоедать тебе своими историями. Кому охота, может найти все это в книгах.
Как он отгадал, что я действительно не хотела слушать об этом?
— Смотри, какое синее небо, — сказала я, взглянув вверх.
Небо и вправду было очень синим.
Мы не справлялись со спагетти, никак не удавалось навернуть на вилку так много погонных метров макарон.
Cameriere отвел взгляд в сторону.
— Кто этот мужчина, с которым вы вместе смотрели тех лошадей? — спросила Феврония заинтересованно. Она устала от возни со спагетти и сделала маленький перерыв в еде.
— Мы с ним были знакомы в юности.
— Вы нравитесь мужчинам. Что они в вас находят?
Это было вполне чистосердечное удивление.
— И одеваетесь вы тоже обычно. Никак не подумаешь, что актриса. Вы статистка или играете главные роли?
— Как придется.
Она не задела меня, но, прежде чем мы пошли осматривать город, это снова всплыло в памяти.
Pedotto Риккардо был симпатичным ленивым парнем. Днем он носил красивый синий в полоску костюм, вечером — не менее красивый черный. Вернее, в черном он бывал тогда, когда не ленился переодеться. Не заботился Риккардо и о том, чтобы давать нам объяснения. Скучая, глядел он в окно, когда наш неуклюжий автобус стоял в образовавшемся на улице заторе, а стая маленьких рассерженных «фиатов» пищала и скандалила вокруг него и не унималась до тех пор, пока снова не трогалась с места.
Мы поднимались в гору, чтобы осмотреть церковь монастыря Суперго. На каждом повороте подъема теряли из виду улицы с пальмами и садиками перед домами. Потом вдруг снова все появилось: купол синагоги, нежность распускающихся листьев кленов и река По, сливавшаяся с Дорой.
Здесь, на горе, было холодно.
Никак не удавалось закурить сигарету, ветер гасил спички. Тогда Мяртэн поднес мне огонь, спрятав спичку в сложенных гнездышком ладонях. Он поднял воротник пальто и прислонился к стене. Уши у него на ветру посинели.
