Во время беременности я даже похорошела. Очень хотела пива и пончиков. Покупала их на улицах и съедала тут же, не сходя с места. Все время ощущала голод и была в прекрасном настроении. Подобного внутреннего спокойствия я позже никогда не испытывала.
— Когда ты выучил итальянский язык? — спросила я.
— Там, — ответил он.
Лицо побаливало от слишком долгого пребывания на солнце. Вообще пора было возвращаться на виа Бальби.
На сей раз в вестибюле гостиницы сидели французские монахини, опекавшие двухлетнего путешественника.
Наши уже приступили к еде. Опять спагетти в томатном соусе.
Феврония нашла, что я здорово загорела. Я и сама чувствовала, что лицо горит. От жажды осушила бокал вина.
Место Мяртэна было в другом конце стола, и я старалась не смотреть в ту сторону.
— Завтра будет интересный день, — пообещал Константин. — Нас повезут в Рапалло.
— А что в Рапалло? — Я не знала.
— Понятия не имею, что там сейчас, но там бывали Плиний и Петрарка, Лукреция Борджиа и Гарибальди.
Я чувствовала все возрастающую симпатию к Константину. Его красивый, низкий и спокойный голос действовал на меня умиротворяюще, его знания были достойны восхищения.
— Эти макароны могли бы быть и покороче, — досадовала я.
— Саския, — спросил Константин, — вы не хотели бы после обеда выпить кофе здесь же в баре?
— Очень хочу, — ответила я.
— Что вы затеваете? — полюбопытствовала Феврония.
— Кофепитие.
Прежде чем войти с Константином в бар, я смазала кремом лицо. Феврония наблюдала за моими действиями.
— Не знаете, почему они вечером не дают чая? — спросила она.
Я пожала плечами.
— А грим не портит кожу?
— Не думаю, — ответила я.
Тут зазвонил телефон. Оказалось, просили меня.
Взяла у Февронии трубку.
— Саския, — услышала я голос Мяртэна.
Мое сердце тревожно забилось.
— Зайди ко мне. Можешь сейчас зайти? Слышишь?
— Слышу.
— Чего же ты не отвечаешь? — И он назвал номер своей комнаты.
Феврония заметила мое волнение и хотела знать, что со мной случилось. Но если бы я сама это знала!
Ждать лифта у меня не хватило терпения, решила, что будет быстрее, если поднимусь пешком по лестнице. От возбуждения я пробежала мимо его номера, и мне пришлось возвращаться почти из конца коридора. И тут я с испугом заметила, что слишком сильно надушилась.
Когда я вошла, Мяртэн стоял у окна. Он спросил меня:
— Ты видела когда-нибудь, как они это делают?
В доме на противоположной стороне улицы женщины вывешивали с балкона белье. Сушиться. Сильные руки играючи выкручивали его досуха. Не переставая болтать и смеяться, женщины связывали простыни за уголки с полами рубашек и привязывали узлом к веревке. Очевидно, это было надежнее, чем прищепки.
Мяртэн обнял меня одной рукой за плечи. Это не была ласка. Просто желание смотреть вместе со мной.
Я села на диван и закурила.
Комната была такая же, как у нас с Февронией.
— С кем тебя поселили?
— С Мейлером.
— Кто он?
— Писатель.
Я еще не знала всех людей в группе по фамилиям.
Спросила, не писательский ли это галстук висит на кресле.
Теперь я знала, кто Мейлер.
— У тебя есть какой-нибудь план? — поинтересовалась я.
Плана у Мяртэна не было. Я сказала, что пойду в бар пить кофе, и спросила, не хочет ли он пойти со мной. Но Мяртэн то ли не хотел идти, то ли не хотел кофе — я не поняла.
Тогда я поднялась и ушла.
В этот час, кроме бармена и нас двоих, в баре никого не оказалось. В тишине и при неярком освещении мы чувствовали себя хорошо.
Константин спросил, кем бы я хотела быть, если бы не была актрисой.
Мы курили, пили кофе маленькими глотками, неторопливо, чтобы одной-единственной чашки хватило надолго.
Я задумалась: если бы не была актрисой? Не знаю. Может быть, опять-таки актрисой. А может быть, занялась бы историей искусства.
— Какой эпохой?
— Ренессансом.
Константин допытывался, почему именно Ренессансом, а не какой-нибудь другой эпохой.
— Дайте подумать, — попросила я. — Пожалуй, в то время менее всего подчинялись произволу.
Константина это позабавило.
— Вы забыли, например, чего потребовали от Микеланджело. Чтобы он исправил свой «Страшный суд» в Сикстинской капелле и пририсовал всем пророкам и сибиллам панталоны. Вспомните.
— Ну, — сказала я, — это свидетельствует лишь о нравственной стороне эпохи.
Во время разговора мне несколько раз казалось, будто вижу в дверях Мяртэна. Но тут же выяснялось, что я ошибаюсь.
Константин был очень доволен крепостью кофе. Я тоже похвалила:
— Отличный кофе.
Он предложил итальянскую сигарету, но во второй раз я их не хотела.
— Спасибо, не хочу.
Константин погрузился в глубину зеленого кресла, как в мох. Он спросил, разгоняя рукой облачко табачного дыма:
— Нравится вам Италия?
Нравилась ли мне Италия? Нравилась. Удивительно красивая страна.
То, что здесь могло бы не понравиться, нам и не собирались показывать, программа нашего путешествия была составлена соответствующим образом. Так бывает в каждой стране, не только в Италии.
Я высказала пожелание, чтобы мы вернулись к его вопросу в конце поездки. Он согласился, сказал, что поспешил с вопросом, но захотел все-таки порассуждать на эту тему.
