— Ну конечно! Разве вы сами не видите, что на лице Саскии еще и сейчас отражаются ясные краски рая? Звуки небесных труб. Благовест, шелест крыльев и хвалебные песнопения.
Феврония сказала:
— А все-таки ужасно, что творилось в древние времена. Эта Клеопатра со змеей! Скажите, разве тут все частные магазины? О чем же думает государство?
Константин спросил:
— Шляпа уже куплена?
— Какая еще шляпа? — удивилась Феврония.
Константин объяснил:
— Саския собиралась купить шляпу. С розой.
Феврония решила, что Константин шутит.
— Почему же шучу? Вовсе нет.
Но роза вызвала у Февронии смех. Неужели шляпа с резинкой под подбородком более приемлема? Этого, конечно, я ей не сказала.
Официант желал знать, что мы будем пить. Большинство отринуло предубеждения и заказало к еде кока-колу. Все испытывали необходимость в тонизирующем напитке. Константин заговорил о шляпах.
Он предложил головной убор царицы Каромамы. Конструкцию Нофретере из павлиньих перьев, шляпы придворных дам Рамзеса Второго. Постепенно дошел до пикантных головных уборов герцогини Катарины фон Мекленбург, бантов и кружев мадам Серизо и наконец добрался до шляпок женщин Ренуара. Они были украшены лирически — тюлем и фиалками…
Долгий перечень окончил Мейлер:
— В этой коллекции не хватает еще только шляпы Саскии.
Я поблагодарила их за столь особенный интерес и глубокие знания.
Маленькая шутка, которая взяла начало с импровизации, превратилась после обеда в действительность.
Я позвонила Мяртэну:
— Ты не забыл о своем обещании?
Он понял мгновенно:
— Пойдем.
Встретились внизу в вестибюле.
Мяртэн оправдывался:
— Это не моя вина. Ты ведь так занята.
Я возражала:
— Неверно.
Вовсе не я, а Мяртэн расточительно обходится с нашим временем.
На улице он хотел что-то сказать, но так и не сказал.
— Скажи.
— Что?
— То, что ты не сказал.
Он ответил, что все, что он имел сказать мне, давно уже сказано.
Я хотела знать, почему он не женился. После всего, что он пережил в лагере, конечно же было трудно оставаться наедине с самим собой.
Тогда Мяртэн признался: он долго боялся, что не сможет теми же самыми руками, которые убирали трупы, ласкать женщину.
Дрожь прошла по всему моему телу.
— Ты думал об этом и тогда, когда был со мной?
— Нет. Не думал. С тобой не думал.
— Почему, Мяртэн? Почему же со мной нет?
— Не знаю.
— Ты должен сказать, Мяртэн.
— Ведь ты моя, всегда была моя. Может быть, поэтому.
— Ты ведь тосковал по мне?
— До одурения.
— Что же ты тогда намерен был делать?
— Ты бы не пришла, Саския. Я знал это. — Он имел в виду время после войны.
Отчаяние не давало мне говорить. Я прижалась лицом к его плечу.
Мимо шла высокая женщина. Она смотрела на нас грустными одухотворенными глазами. Лицо у нее было очень бледное, словно тронутое болезнью.
Я оглянулась. Она сделала то же самое.
Может быть, боль, которую она несла в себе, походила на мою. Может быть, это была наша общая, всех, боль боль двадцатого века.
Я постаралась освободиться от этого ощущения. Но не сумела вырвать его из себя: эшелоны с заключенными, концлагеря, фашисты. Моя бабушка под руинами дома. Мать, потерявшая желание жить.
Мяртэн был узником концлагеря Бухенвальд. Но позже у него потребовали объяснений. Выясняли долго.
Но в конце концов наступило мучительное время, когда Мяртэн и сам был не в состоянии объяснить себе, действительно ли было справедливо и честно остаться в живых. Не жил ли он за счет кого-то, за счет чьей-то смерти? Что может быть ужаснее: жертва сомневалась в собственной правоте!
Мяртэн был больше не в состоянии ласкать женщину руками, которые грузили трупы. Но он жил у сестры, вдовы кавалера Железного креста. И сестра говорила о своем покойном муже: «Он был добрый и порядочный человек».
И каждый раз Мяртэн вспоминал, как по пути из Заксенхаузена в Бухенвальд люди обледеневали в открытых вагонах. Местные жители возмущались, что трупы, валявшиеся вдоль путей, нарушают привычный немецкий порядок.
Я не считалась с прохожими на улице. Прижала руку Мяртэна к своей щеке.
…Мы искали шляпные магазины.
Но витрины заманивали бельем малинового цвета и туфлями. Безумное количество туфель. Туфли и туфли. Разве человек больше всего изнашивает туфли? Или он должен иметь самый большой выбор именно в туфлях?
Свернули в переулок. Наконец нашли маленькую modisteria. В окошке были выставлены шляпы из блестящей соломки. Они не вызывали у меня желания купить. Но Мяртэн уже открыл дверь, пришлось войти.
В узком помещении был прилавок с зеркалами, и, как только мы вошли, из-за портьеры появилась сама хозяйка. Пока Мяртэн говорил с нею, я смотрела шляпы. Их было немного. Некоторые примерила.
Я спросила Мяртэна, как следует сказать, что мне не подходит?
— Non mi va, — повторила за ним.
Хозяйка магазинчика попыталась примерить мне на голову еще две-три cappellino. Страстно расхваливала каждую из них.
— Bello! — восклицала она, всплескивала руками.
Нет, ни одна из этих шляп не была такой, какую я придумала для себя. Честно говоря, я и сама не знала, какой должна быть та шляпа. Только была уверена — если она вообще существует, я сразу ее узнаю.
— Хочешь еще примерить?
