— Нет, — ответила я Мяртэну.
Padrona на мгновение растерялась. Потом исчезла за портьерой и появилась с белоснежной маленькой шляпкой. И я сразу же поняла: это и есть моя шляпа.
Padrona собственноручно водрузила ее мне на голову.
— О-го! — восхищенно произнесла я тихим голосом.
Padrona торжествовала.
Я повернулась к Мяртэну.
— Роза, — напомнил он.
Верно, роза!
Велела Мяртэну попросить у хозяйки.
Она выдернула из стенки ящичек и поставила на прилавок, в ящике лежали цветы и букетики. Padrona выбрала пышную красную розу. Попросила меня сесть перед зеркалом. Ни впереди, ни сбоку она розу не прикрепила. Она приладила ее мне на затылок.
— Grandioso! — воскликнула она.
Я кивнула с очень серьезным видом.
Держа черенок розы в зубах, она прошла в заднюю комнату, чтобы там прикрепить ее к шляпке.
Только тогда я догадалась спросить о цене. Было ясно, что покупка не состоится. Padrona закатила глаза и сказала, что это вовсе не caro. Что ее cappellino сделана dell’ultimo gusto. То есть по последней моде.
Мяртэн был с нею согласен и искал кошелек.
— Разреши, я заплачу. Я ведь никогда не имел возможности купить тебе что-нибудь, — сказал он.
Пока хозяйка искала для шляпки подходящий бумажный пакет, я стояла перед зеркалом не шевелясь. Сказала:
— Не надо упаковывать.
Увидела удивленное выражение лица хозяйки. Конечно, к моей одежде шляпка не подходила. К джемперу и юбке.
— Я останусь в ней.
— Оставайся, — сказал Мяртэн.
— Grandioso, — произнесла на это потрясенная хозяйка. Она остановилась в раскрытой двери своей modisteria и глядела нам вслед.
— Addio, — произнесла она приветливо. Во взгляде флорентийки можно было заметить печаль. Хотя она улыбалась.
Может быть, она сожалела, что ее шляпке не слишком подходила новая владелица. Но более подходящей ей было не найти. Мне было безразлично, что встречные от меня отшатывались. Потому что человек не мог быть непосредственнее среди окружающей будничности лжи и притворства.
— Надо обмыть шляпу. Я угощаю, — сказала я. — Поищем какое-нибудь местечко потише.
Мы нашли уютный погребок. Всего на несколько ступенек ниже уровня земли. Один-единственный толстяк пил там пиво.
Его взгляд тяготила меланхолия, и время от времени глаза закрывались. Его живот начинался прямо под подбородком и кончался между ног. Широкий зад расплющился о стул.
Когда толстяк вновь открывал глаза, он требовал у chellerin’ы бутылку пива.
И так все время.
Потом он подпер подбородок руками и уставился на меня.
Чтобы ему не взбрело в голову перебраться за наш столик, я обняла Мяртэна за шею. Мы с Мяртэном сидели не напротив друг друга, а рядом.
Толстяк снова закрыл глаза. Вскоре он опять потребовал бутылку birra.
Chellerina вернулась к столику у стойки и принялась за вязание. Рядом на стуле дремал большой серый кот.
Волосы chellerin’ы показались мне неестественными. Я сказала Мяртэну:
— Смотри, как блестят ее волосы. Она, кажется, в парике.
Мяртэн не осмелился ничего предположить. Но ему вспомнился один священник, которого забили в карцере насмерть. Случилось, что родственники добыли разрешение попрощаться с покойником. Поэтому следы побоев скрыли под гримом, труп положили в гроб и надели ему на голову парик. Чтобы кровоподтеки не были видны. Родственники остались им довольны.
Пиво попало в дыхательное горло, и я раскашлялась до слез. Мяртэн считал, что это от излишнего курения.
Толстяк разлепил тяжелые веки.
Я отхлебнула пива. Хотела, чтобы мы больше не говорили о таких жутких вещах.
Сказала:
— Флоренция? Неужто и в самом деле Флоренция? И мы сидим с тобой и пьем пиво! И идет вторая половина двадцатого века?
Толстяк наливал себе диво в стакан.
Я продолжала:
— И ты подарил мне шляпу с красной розой. И теперь мы пьем пиво. Странно, не правда ли?
Мяртэн погладил мои пальцы.
Толстяк поставил стакан с хлопьями пены на стол. Закрыл глаза.
Я не могла понять, как удалось Мяртэну остаться таким молодым. Ведь все в нашей жизни очень сильно изменилось.
Во время войны, да и после, я не могла предположить, что Мяртэн находился там, где он был. Сказала ему об этом.
— Я не имела тогда ни малейшего понятия о таких ужасах.
Мяртэн ответил сухо:
— Да, так принято говорить.
Только тогда, когда он увидел мое отчаяние, испуг, что он не верит мне, добавил:
— Многие не знали. Гораздо печальнее было бы, если бы нечто подобное повторилось, а люди говорили бы точно так же, что они ничего не знали.
— Думаешь, это может еще когда-нибудь повториться?
Толстяк снова подпер руками подбородок и внимательно рассматривал меня.
У chellerin’ы с колен скатился клубок. Под стол. Женщина шарила рукой по полу.
— В мире почти все повторяется. Да. И если не точно так же, то чуть иначе. Но во все времена военно-политическую машину заправляли только кровью.
Chellerina не могла дотянуться, чтобы поднять клубок. Ей пришлось подняться со стула. Затем опуститься на пол на колени.
Толстяк потребовал пива.
Chellerina очищала клубок.
Кот спрыгнул на пол. Ему захотелось потянуться. Толстяк следил за котом с явной неприязнью.
— Войны не будет, Мяртэн, — сказала я. — Все хотят мира.
