И тогда являлся лейтенант и говорил, что он страшно голоден. И Еэва приносила ему все, что у нее было, все угощения, которые она приготовила для этого вечернего свидания. Все, что она сэкономила из своего питания и купила на свои деньги. Имущество детдома было для Еэвы свято.
Еэва сняла кашне с шеи любимого и предложила:
— Хочешь, оставь его здесь, я выстираю.
Благодарный мужчина поднес шершавые, потрескавшиеся руки Еэвы к своим губам и спросил, может ли он принести сюда свое белье.
— Принеси.
Еэва считала само собой разумеющимся, что Антон, ее настоящий муж, пеленал детей, выжимал белье, солил на зиму капусту и выбивал половики. Но теперь Еэве доставляло великую радость доказывать лейтенанту свою любовь. Она делала ему маленькие подарки — новый носовой платок, печенье, пару теплых носков из белой шерсти, которые она при свете коптилки вязала ночами.
Повариху, старую и мудрую, как черепаха, тревожил Еэвин роман.
— Я не могу иначе, я сойду с ума, если он вечером не придет! — жаловалась Еэва. И действительно, вечерами она ждала своего лейтенанта так, словно в этом был вопрос жизни и смерти.
Они лежали в постели, его рука под ее плечами. Обессиленная, счастливая Еэва думала. Вот это ее великая любовь. Еэва верила, знала, что она придет.
— Скажи мне что-нибудь, Свен, — просила Еэва.
— Что?
— Я не знаю. Что-нибудь красивое.
— Хоть бы война скорее кончилась, — трезво произнес он. Еэва прижалась к нему и уткнулась лицом в его плечо.
— Что-нибудь еще, — просила она покорно.
— Что ж еще?
— Скажи, что ты меня любишь!
— Ах, это? Но это я тебе уже говорил.
Еэва отстранилась и протянула руку за папиросой. Лейтенант взял у нее спички и вежливо предложил огня.
— Самое главное, чтоб война кончилась, — добавил он.
Еэва капризно молчала..
— Ты бы хотела, чтоб я пошел на фронт? — придирчиво спросил мужчина.
— Что ж такого! Все идут.
— Ты говоришь, чтоб подразнить меня.
Да, Еэва дразнила судьбу. Всеми средствами хотела она оставить здесь и сберечь для себя этого мужчину. Она желала его так, что иногда ей становилось стыдно за себя. В то же время ее мучило безумное чувство вины. «Дура! Ты хотела бы привязать к своей юбке мужчину, которому место на фронте! А твой сын, тот ребенок, он воюет и за тебя и за него?!»
— Я бы повсюду следовала за тобой, — призналась Еэва, потупившись.
Лутсар натянул новые шерстяные носки и засмеялся:
— Вот уж совершенно ни к чему.
Каждое утро, провожая лейтенанта, Еэва шла с лампой по длинному темному коридору. Провожая его, она как-то заметила, что одна металлическая пуговица едва держится.
Еэва принесла иголку с ниткой и стала перед ним на колени.
— У тебя старые пуговицы?
— Да. Эстонские.
— А шинель советская?
— Да.
— Почему? В магазине пуговиц полно.
Он поблагодарил Еэву:
— Золотые у тебя руки!
Расставаясь, они долго целовались.
— Свен, я жду!.. — напомнила Еэва. Любимый еще не ушел, а она уже мучительно ждала нового свидания. — Я сварю сегодня холодец, хочешь? — спросила она нежно. Лутсар хотел.
Потом Еэва вошла в комнату, убрала постель и быстро оделась. Ее сердце стучало изо всех сил. Свен! Свен Лутсар! Свен Лутсар!
В субботу, когда купали детей, пришла повариха и вызвала Еэву в переднюю.
— Он здесь, — объявила Дуся.
— Кто? — Еэва не ждала Лутсара так рано.
— Ты уезжаешь? — догадалась она и оперлась о стену. Лутсар кивнул.
— Завтра.
Еэва вернулась в ванную, а Лутсар улегся на постель и стал ждать ее. Еэва пришла очень поздно и разрыдалась, подавленная предстоящей разлукой.
— Значит, конец?
— Почему же сразу конец?
Стараясь унять рыдания, Еэва сказала:
— Не обращай внимания на мои слезы. Это хорошо, что наконец ты идешь на фронт. Наконец-то!
— Я не на фронт.
— Как?
Лутсар рассмеялся:
— Я уезжаю. Военкомат направил меня на работу в Новый Такмак.
Еэва сквозь слезы посмотрела на него и пошла в кухню готовить ужин.
Весь следующий день Еэва провела в суете. Она жарила и пекла, упаковывала сухари и блинчики — в дорогу, хотя дорога была не такой уж дальней — каких-нибудь двадцать — тридцать километров.
— Старая дура! — ругалась повариха, исподлобья наблюдая, как суетится заведующая. — Откармливает этого бездельника, тратит на него свои последние гроши!
Ночью заплаканная Еэва лежала на мокрой от слез подушке в кровати, казавшейся ей пустой. Где теперь Свен? Ей вспоминается Такмак, Ситска, Тильде, Кристина… Свен и Кристина… Свен! Это не должно случиться… И Еэва заломила руки.
В спальне сильно кашлял ребенок. «Не пойду, пусть покашляет — может быть, пройдет само собой», — бесчувственно подумала Еэва, но все-таки встала, чтобы натереть Вите пятки гусиным жиром со скипидаром. «Может быть, дать ему теплого молока с медом? Но тогда придется развести огонь в плите», — вздохнула Еэва, сунула ноги в валенки, закуталась в шаль и поспешила на кухню. Стоя у плиты, следя, чтобы не убежало молоко, она думала: лучше бы Лутсара взяли на фронт — лучше это, чем какая-нибудь другая женщина.
Еэва взяла к себе на колени сонного, измученного кашлем мальчишку, подула на молоко и поднесла кружку к губам ребенка.
— Пей, мой маленький…
