— Ложись спать! — распорядилась старуха и показала в угол, на ложе, покрытое старым, изъеденным молью плюшевым ковром. Сама она устроилась на высоком деревянном сундуке. Положив под бок перину и накрывшись большим клетчатым платком, она велела Йемелю погасить керосиновую лампу, которая тускло горела, коптя, на гвозде рядом с дверью.
Голубой свет проникал через окно с улицы, и было ясно видно, как на коврике на стене в нарисованном озере плавали нарисованные лебеди, а на сундуке лежала «Паук» с открытыми глазами и следила за Йемелем. Йемель чувствовал, что не может заснуть, он не побоялся провести целую ночь один с телом Рахманова, но старухи он испугался. «Чего она на меня уставилась? — думал вспотевший от волнения Йемель. — Ждет, когда я усну, чтобы завладеть моим бумажником? А может, она сумасшедшая?»
Уснуть Йемель так и не смог. В придачу ко всему на него набросились клопы, и он всю ночь с остервенением чесался.
Среди ночи «Паук» поднялась, села и, зажав в скрюченных пальцах большой и редкий деревянный гребешок, принялась расчесывать голову. Потом она снова улеглась и до утра следила за Йемелем, ни разу не закрыв глаза, словно у нее вообще век не было. Ни вечером, при знакомстве, ни ночью, ни на следующий день старуха так и не поинтересовалась жизнью и здоровьем Абдуллы. Всю ночь она сосала сахар и караулила атакованного клопами гостя. Ночь казалась Йемелю бесконечной, а страхи и подозрения делали ее еще длиннее.
«Чуть свет — сбегу!» — решил Йемель.
Наконец наступило утро. Улица проснулась, множество ног торопливо шагали мимо окна. Звали фабричные гудки, и люди спешили на работу.
«Паук» зажгла лампу, измученный Йемель натянул валенки и пошел посмотреть лошадь. Когда он вернулся в комнату, прислуга уже поставила самовар, дружелюбно улыбнулась Йемелю и налила гостю воду В тазик для умывания.
Старуха все лежала на сундуке, от изнурительного бдения она задремала. Она не доверяла людям, считала, что все они жулики. А своему брату и его приятелям она доверяла меньше всего. Кто знает, что за разбойника прислал на сей раз Абдулла.
К тому времени, когда самовар засвистел, в доме появились какие-то незнакомые Йемелю люди. «Паук» притащилась в кухню. Незнакомцы сидели, не снимая верхней одежды, и пили чай из пиал. Они долго торговались. Их маслянистые глазки улыбались то примирительно, то враждебно в зависимости от того, как шла купля-продажа.
Йемель с интересом наблюдал за торгами.
Распивая с чужими чай, старуха продала им муку, мед, шерсть, связку каракулевых шкурок, а сама купила консервы, сахар, водку и чай.
Дела Йемеля в этом доме были закончены. Пачка денег спрятана в нагрудном кармане. Он взял свою котомку, надел пальто, постоял в кухне, ожидая случая распрощаться. Его никто не замечал, все с удовольствием хлебали чай, даже «Паук» не спросила, уезжает Йемель прямо в деревню или еще вернется переночевать.
Йемель вышел во двор, запряг лошадь и тут вспомнил, что забыл в комнате портфель Рахманова. После некоторых колебаний решил вернуться за портфелем. В кухне все еще пили чай. Йемель вошел в комнату как раз в тот момент, когда старуха совала в сундук пачки денег. Так вот отчего ведьма спала на сундуке, стерегла и караулила его всю ночь! Не сводила с него глаз, как кобра с зайца! Заметив вошедшего Йемеля, старуха взвизгнула и стала громко причитать. Крышка сундука со стуком захлопнулась. Испуганный Йемель выбежал из комнаты.
Хорош был холодный утренний воздух. Лошадка вывезла Йемеля из ворот.
Он ехал к центру города по прямым улицам с высокими домами, разглядывал старинные и современные здания. Восточной архитектуры тут было мало; может, только виднеющийся вдали Казанский кремль придавал городу экзотический вид.
Йемель доставил на место отчеты швейной артели. Люди были потрясены неожиданной смертью Рахманова и поминали его хорошими словами.
— Я на лошади, — сказал Йемель. — Если хотите, могу отвезти артели шинельное сукно.
Почему-то не хотели. Не скрывая своего разочарования, Йемель коротко попрощался. Бессмысленно, даром тратил время, занимался чужими делами.
Великий город Казань многолюден. Везде было много народу — в очередях, в трамваях, на тротуарах и даже на мостовой.
То и дело попадались крепкие молодые мужчины, красавицы, похожие на кукол, в меховых шубках, толстые пожилые снабженцы с портфелями, раненые красноармейцы и командиры, эвакуированные из Москвы профессора высших учебных заведений, продрогшие и отощавшие ученые в пенсне, нервные и рассеянные старые дамы с озабоченными лицами, спрятанными за высокими воротниками. Почти все несли авоськи, в которых не было ничего, кроме бутылки с постным маслом и нормы хлеба. Они торопились на работу: в школы, институты, больницы, госпитали.
Вокруг кинотеатров в ожидании сеанса толпилась молодежь, в витринах театра висели афиши «Мадам Баттерфляй».
