Мама слегла с гриппом и отправила меня в Париж одну. Естественно, она страшно волновалась: да, войска союзников освободили Францию, но война не закончилась. Сколько еще немецких подлодок курсирует в Атлантике? Но после пяти долгих лет разлуки с Полом меня ничто не могло остановить. Для организации поездки пришлось продать мистеру Шнайдеру еще немного серебра: щипцы для птифура, ножи для масла и несколько столовых вилок.
В Ла-Рошель, порт к северу от Бордо, мы прибыли двенадцатого апреля сорок пятого года. Когда я сходила на берег, старший помощник капитана объявил, что президент Рузвельт умер в своем доме в Уорм-Спрингс, в Джорджии. Он умер, так и не узнав, что немцы сдали Францию. И уже никогда не узнает, что Гитлер покончит с собой.
Рожер организовал для меня машину с водителем. По дороге в Париж я с заднего сиденья смотрела на опустошенную Францию. Одно дело – читать о войне в газетах и обозначать продвижение армий флажками на карте, и совсем другое – видеть разоренную Францию своими глазами.
После освобождения Парижа союзными войсками прошло уже семь месяцев, но следы боев были еще свежи: целые кварталы обезлюдели, дома разбомблены, у многих жилых зданий обрушены стены фасадов и в поперечном срезе видны комнаты с уцелевшей мебелью. Машина то и дело объезжала груды щебня на еще не отремонтированной дороге. К югу от Парижа не осталось ни одного не поврежденного моста. Но несмотря на все это, наступила весна, город поднимался из руин, Триумфальная арка не пострадала и была украшена пятью флагами.
Уже в Париже консьерж, присматривавший за маминой квартирой, разрешил мне воспользоваться своим стареньким «пежо», который был оборудован прикрепленной к багажнику импровизированной дровяной печкой. В военное время из-за нехватки бензина стали широко использовать газогенераторы кустарного производства, работавшие на дровах. Их ставили на автобусах, такси и частных машинах. Это было то еще зрелище, потому что каждое транспортное средство имело установку индивидуальной формы, и установки эти в основном крепились позади машины. Ехать на таком автомобиле по Парижу было настоящим испытанием, потому что все городские улицы по-хозяйски заняли велосипедисты. В результате самым популярным видом транспорта оказалось метро, в его глубинах можно было встретить даже богатейших людей Парижа.
Я остановилась на перекрестке бульвара Распай и улицы Севр и чуть не прослезилась, увидев отель «Лютеция». Свободная от нацистских оккупантов, гостиница в стиле Прекрасной эпохи возвышалась в центре Парижа, а над ней развевался национальный флаг Франции. У входа собралась толпа – матери, мужья, жены и возлюбленные депортированных в надежде узнать хоть какие-то новости поднимали над головой фотографии пропавших близких и выкрикивали их имена. Кафельный пол в вестибюле был усыпан затоптанными записками и веточками сирени. К стойке регистрации правдами и неправдами пытались пробиться журналисты, сотрудники Красного Креста и представители властей.
Когда я протискивалась через эту толпу, меня схватила за руку хрупкая сгорбленная женщина в черном. Она поднесла к моему носу фотокарточку седого мужчины:
– Вы не встречали этого человека?
– Нет, мне очень жаль.
В обеденном зале за столами под хрустальными люстрами сидели недавно освобожденные из концлагерей заключенные. Они еще не пришли в себя и даже не успели сменить полосатую лагерную робу на обычную одежду. Официанты приносили им самое лучшее из запасов бежавших фашистов: телятину, шампанское, сыр и свежий хлеб. Многие не могли есть и просто смотрели на еду. Те, кто съедал несколько кусков, сразу отправлялись в туалет.
Люди, которые искали своих близких, проталкивались в галерею, где на стенах были развешены объявления и фотографии пропавших. Многие фото пропавших или угнанных были перечеркнуты черным крестом – знак того, что они уже никогда не вернутся.
Там, в галерее, я и наткнулась на это: «Пол Родье. Номер 515».
Я кинулась к лифту, но в него набилось столько людей, что двери не закрывались, и я побежала к лестнице. По пути мне попадались исхудавшие мужчины в полосатой робе, которая висела на них, как на вешалках. Они бесцельно бродили по коридорам.
Я приготовилась увидеть Пола в таком же состоянии или даже хуже. Мне было все равно, как он выглядит, главное – быть рядом. Я готова была заплатить любые деньги, лишь бы помочь ему выздороветь.
Гостиничные номера превратились в больничные палаты. В них расставили дополнительные кровати, все двери были приоткрыты.
Пятьсот одиннадцатый. Пятьсот двенадцатый.
В коридоре два жандарма мило беседовали с симпатичной медсестрой. Война закончилась, вернулась любовь.
Пятьсот пятнадцатый. Просторный номер на пятом этаже с высокими окнами с панорамным видом на городские крыши и Эйфелеву башню. У стены – кровать в стиле Людовика Шестнадцатого. Королевский уход за знаменитым Родье.
Еще в дверях я увидела Пола. Он сидел в мягком кресле и играл в покер с тремя мужчинами. Легкий бриз покачивал занавески на окнах.
