– Ты мойся, а потом поговорим.
Я поставила чемодан на диван.
– Возможно, мне понадобится мамина помощь, чтобы решить кое-какие вопросы.
Гюнтер стряхнул пепел.
– Денежные?
– В том числе. Могут понадобиться деньги на адвоката.
– О, неужели? Если с тобой что-то случится, государство оплатит все расходы.
– Что случится? – не поняла я.
Гюнтер прошел к кладовке и вернулся с банным полотенцем.
– Иди мойся. Горячая вода у нас пока еще есть. После поговорим.
Я бросила свои вещи в гостиной и включила воду, а сама приставила ухо к двери и прислушалась. У меня были подозрения, что Гюнтер может позвонить куда следует. Союзники наверняка уже установили свои порядки в городе. Я пыталась убедить себя в том, что Гюнтер меня не сдаст. Мама будет в бешенстве. Но он никогда не был патриотом, а после смены власти в городе никому нельзя доверять.
Я задвинула защелку, потом подождала, пока в ванну наберется побольше горячей воды, и плавно соскользнула по эмалированному чугуну в обжигающее море.
Я чувствовала, как расслабляется каждая мышца.
Где сейчас Фриц? Надо будет устроиться на старую работу в кожной клинике. Если только ее не разбомбили.
Намыливая почерневшие после долгой дороги ступни, я репетировала предстоящий разговор с мамой.
Она поддержит меня, что бы там Гюнтер ни говорил.
«Ну и что, – ответит мама, после того как я расскажу ей о лагере. – Герта, это ведь была твоя работа».
Где она сейчас? Наверное, пытается раздобыть какую-нибудь еду.
Я закрыла глаза и предалась воспоминаниям о маминых завтраках. Представляла горячие булочки и свежее масло, кофе…
Мне показалось, что по гостиной кто-то ходит.
– Мама? – позвала я. – Гюнтер?
В дверь постучали.
– Герта Оберхойзер? – спросил из-за двери мужской голос с британским акцентом.
Вот дерьмо. Чертов Гюнтер. Ясно же было, что ему нельзя доверять. Сколько ему заплатили за предательство?
– Уже иду!
Пока я сидела в ванне, у меня онемели конечности.
Может, все-таки получится вылезти через окно?
По двери ударили чем-то тяжелым, и она подалась. Я, наверное, закричала, когда потянулась за полотенцем. В ванную вошел британский офицер. Я снова опустилась в воду, исчезающая мыльная пена была моей единственной защитой.
– Герта Оберхойзер? – спросил офицер.
Я попыталась прикрыться.
– Нет.
– Я здесь, чтобы арестовать вас за преступления против человечности.
– Но я не она, я ничего не сделала.
От шока я вела себя как идиотка.
Как Гюнтер мог так со мной поступить? Мама будет в ярости.
– Фройляйн, вылезайте из ванны, – велел офицер.
Вошел еще один офицер, он держал в руке брезентовый плащ. Я жестом попросила их отвернуться.
– Я вернусь через минуту, – сообщил первый офицер и покраснел, а когда передавал мне полотенце, отвел глаза в сторону. – Завернитесь вот в это.
После этого вышел и закрыл за собой дверь.
Я с трудом вылезла из ванны.
Мысленно проклиная Гюнтера, я подошла к аптечке, обнаружила там лезвие для бритвы и соскользнула обратно в ванну.
Вода начала остывать.
– Фройляйн? – окликнули меня из-за двери.
– Минутку! – Я достала бритву из упаковки.
Нащупала лучевую артерию. Сердце билось сильно, так что это было легко. Я погрузила лезвие глубоко в артерию, она вскрылась, как персик. Вода стала розовой, я откинулась назад, вода остывала, а у меня немного закружилась голова.
Интересно, мама будет плакать, когда увидит, что я сделала?
По крайней мере, я сделала это в ванне. Прибраться будет несложно.
Офицер вернулся в ванную, прежде чем я вскрыла вторую артерию.
– Господи! – выдохнул он.
Вода к этому времени стала красной.
– Тедди! – завопил он и повторил: – Господи!
Потом еще крики на английском, и меня наконец вытащили из ванны.
Тут уж не до стыдливости.
Я теряла сознание и не собиралась им подсказывать, как надо действовать в таких случаях. Но, не без удовлетворения, заметила, что они и без меня прекрасно справляются. Зачем-то подняли мне ноги. Верный способ помочь пациенту быстрее истечь кровью. Ступни у меня так и остались грязными, и под ногтями тоже.
Я потеряла сознание, но пришла в себя, когда меня на носилках выносили из квартиры. Повязка на запястье была безупречной. Кто-то хорошо знал свое дело.
Среди них есть врач? Он удивился, что немецкий медик так плохо сделал свою работу?
Когда британцы несли меня вниз по лестнице, я попыталась спросить Гюнтера, почему он меня предал.
А когда носилки загружали в карету «скорой помощи», увидела Гюнтера в окне. Его лицо ничего не выражало. К другим окнам тоже подошли жильцы. Старики. Женщины. Они отодвигали занавески и смотрели вниз.
Обычные любопытные немцы. Девочка с желтыми косичками встала у окна, но мама оттолкнула ее в сторону и задернула шторы.
– Ей просто интересно, – пробормотала я.
– Что? – переспросил какой-то англичанин.
– У нее шок, – объяснил ему другой.
Шок? Это неполный диагноз, английский коллега. Гиповолемический шок. Учащенное дыхание. Общая слабость. Холодная, липкая кожа.
Еще лица в окнах. Все жильцы хотели посмотреть, что происходит.
У меня по щекам потекли капельки влаги.
Дождь?
Я надеялась, никто не подумает, что это слезы.
