Всему этому в снайперской школе учили, — отвечала и в его похвалу Нина, добрым словом вспоминала своих учителей и особенно взводную Мудрецову.
— Завтра я доложу комбату о нашей вылазке. И тебе, пожалуй, разрешат выходить на задания самостоятельно, — сказал на прощанье Санин, ласково окинул взглядом невысокую фигурку Нины и повернув к своей землянке, сокрушенно вздохнул: Совсем ведь дите, а тоже — вони! Эх, война-война, нет от тебя, проклятой, спокоя ни малому, ни старому».
Едва Нина зашла в землянку, подскочила Аня:
— Что это ты, как ясное солнышко, светишься? Фрица подстрелила?
— Нет, Чижик. Зато теперь охотиться» начну самостоятельно.
— Это ж здорово, Нинок!..
Робкий стук в дверь прервал ее.
— Кто там? Входите!
В землянку заглянул батальонный военфельдшер Свинцов.
— Девчата, вам бинты или что другое из медицины не надо?
— Все у нас пока есть, товарищ младший лейтенант.
— Ну, тогда я пошел. Забегу в другой раз.
Свинцов скрылся.
— Что-то часто стал он забегать! Наверно, в кого-то влюбился.
— Возможно, — вздохнула Аня и поставила перед подругой котелок с кашей, кружку кипятку и к ней — две кусочка сахара…
В августе 1943 года начальник политотдела 3-й ударной армии полковник Ф. Я. Лисицын сообщал командованию Центральной женской школы снайперской подготовки: «…Девушки-снайперы, обучавшиеся в вашей школе, 7. VIII. 1943 г. вышли на «охоту». К исходу дня 12 августа, за шесть суток, все… открыли личные счета, уничтожив 179 оккупантов. Первая открыла счет ефрейтор Скрипочкина. Лучшие показатели имеют: ефрейтор Ускова, истребила 9 немцев, ефрейторы Болтаева и Голеня, истребили по 8, ефрейторы Жаркова, Макарова и сержант Крамерова — по 7, ефрейторы Скрипочкина, Шляхова, Крестьянинова и Обуховская — по 6, ефрейторы Прядко и Маринкина — по 5 немцев[3].
…Дневальная Соня Кутломаметова приоткрыла дверь землянки. Августовская ночь пахла настоями лесных трав. Из глубин неба сверкали серебряные точечки звезд. И вдруг тишина потонула в дрожавшем лае немецкого сторожевого пулемета.
«Пора будить девочек», — вздохнула жалостно Сопя, зная по себе, кок трудно, если не доспишь. Она прикрыла дверь и подошла к Нине. Стояла минуту-другую, глядя на осунувшееся лицо подруги, затем легонько дотронулась до ее плеча.
Нина нехотя поднялась и, размяв щеки шершавыми мозолистыми ладонями, с минуту бессмысленно смотрела на чадившую коптилку. Хотелось вновь упасть в постель и уснуть. Но привычным усилием воли она взяла себя в руки. Тревожная мысль о предстоявшей «прогулке» к вражеской передовой да несколько пригоршней холодной воды вывели ее из состояния сонной одури.
— Нина, идем? — полушепотом сказала Полина.
— Пошли.
— Счастливого пути и возвращения, девочки! Ни пуха ни пера! — напутствовала их Сопя.
…В ночной мгле затаился враг. До него рукой подать, какая-то сотня шагов… Почти на середине этого пути воронка, которую днем Нина выбрала для засады. И теперь подруги но-пластунски пробираются к ней. Каждое движение в нейтральной полосе сопряжено с опасностью. В любую секунду шальная пулеметная очередь может пригвоздить к земле.
Первой ползет Нина. Роса холодит лицо. Гимнастерка отволгла[4]. Местами уже хлюпает вода: болото. Осока режет лицо, шею, руки. Тело напряжено. Девушки готовы ко всяким неожиданностям.
Вдруг небо вспыхивает. Ракета! Нина замерла, уткнувшись лицом в торфяную жижу. И тогда хлестанул трассирующими очередями фашистский пулемет. Пули буравят над головою тьму ночи.
Смолкли выстрелы, и вновь зловещая тишина. Выждав с минуту, Нина осторожно двинулась вперед.
«Уже должна быть воронка, — с тревогой подумала она и неожиданно сползла куда-то вниз. Рука ощутила что-то колкое. — Можжевельник! Тот самый!»
Сильный шорох насторожил Полину. Она всматривается во мглу, но подруги не видно. Сердце обволакивает холодная тревога. Губы шепчут:
— Ни-на-а, где ты?
— В воронке… Свалилась…
Близился рассвет. Первые проблески зари высветили небо. Над вражескими позициями курится легкий туман. Тихо. Пулеметы молчат. Где-то рядом замаскировалась Полина. Раза два Нина поворачивала в ее сторону голову, но не заметила подруги. В том месте, где укрывалась Полина, лишь ветер волнами пробегал по густой осоке. До нее два-три метра, а не разглядишь.
«Неужели и сегодня впустую проторчим, только комаров кормить будем», — досадует Нина. Ее взгляд скользит по пригорку и замирает. В дымке тумана появилась пушка, возле нее возилась прислуга. Рядом стоял фашистский офицер и осматривал в бинокль наши позиции.
— Один, два… пять, — считает Нина.
— Ни-на-а, видишь поживу? — долетел взволнованный шепот Полипы.
— Ви-жу-у…
— Бей, даю ориентиры.
В оптическом прицеле возникло лицо молодого солдата. «Как трудно стрелять… Его, наверное, дома мать ждет…» Палец секунду медлит… и плавно нажимает спусковой крючок.
Над упавшим склонились двое других. И эти остались лежать у колес пушки. Остальные спрятались за щит. Офицер оторвал от глаз бинокль и что-то приказал. Артиллеристы бросились к ящику со снарядами.
