Дезертиры с Острова Сокровищ полностью

Ужас власть имущих начал проявляться в полной мере, когда к нестяжателям стали переходить священники Римско-католической церкви и профессора Сорбонны – люди, так сказать, повышенной чуткости, успевшие «разочароваться» в исламе. Они, как водится, последними заметили живой источник, но зато их выбор кое о чем говорит: эти персонажи всегда делают ставку на потенциальных фаворитов и редко ошибаются. Жан Боденарг, возвестивший о начале второй реформации, возможно, и поторопился, но и в самом деле со времен Лютера в христианских общинах не отмечалось еще такого духовного подъема и собственно религиозного творчества. Камень, отброшенный строителями, все же поставлен во главу угла, а то, что этот камень обнаружился среди руин, чуть ли не буквально подтверждает слова Евангелия.

Знаменитая гегелевская фраза о том, что «историю движут вперед не лучшие ее стороны», может пониматься по-разному. Маркс, Ницше и, скажем, Фрейд понимали и применяли ее каждый на свой лад – все дело в том, что´ или кого считать лучшим. У первых христиан, последователей Иисуса, была на этот счет своя версия. Однако есть и нечто общее в любом понимании гегелевской формулы. Речь идет о том, что мгновенная и очевидная признанность мира сего неизбежно расходится с истиной будущего, а следовательно, и с истиной истории. Быстрота распространения того или иного поветрия (скорость соблазнения) это, как правило, плохой признак с точки зрения судьбы, так сказать, жизненности учения. Великое вызревает долго, и ничто не истребляется с такой беспощадностью, как преждевременные ростки того духовного явления, которому суждено покорить мир.

Даже та очевидная вещь, что принципы нестяжательства не просто не противоречат Новому Завету, но и напрямую основываются на нем, пришла в голову далеко не сразу, а иерархам церкви она пришла в голову в последнюю очередь. Уж больно нелегко дается узнавание: профессионалы ожидания придумывают множество примет, составляют коллективный портрет грядущего избавителя, который, несомненно, должен быть мудр их мудростью (не зря же они всю эту мудрость усваивали), а тут под ногами всякий сброд шатается, смущает паству… Сам Иисус немногое сказал о грядущих воспреемниках его истины. Но кое-что все-таки сказал: И последние станут первыми. Это горькая истина для всех иерархов, поскольку в своей отрицательной форме она означает, что первенствующие в хрониках мира сего ни при каких обстоятельствах не будут первыми в Его Списках.

Смысл христианского кенозиса в значительной мере определяется отдаленностью «точки воплощения». Иисус в принципе не мог бы быть земным царем наподобие Гаутамы Будды. То, что Дева Мария была женой плотника, а сам Иисус в миру бродягой, отнюдь не является случайным обстоятельством: принадлежность к отвергнутым органично определяет дух христианства как таковой. Кенозис не является «снисхождением» ни в каком смысле, это скорее предельная ставка на ту подлинность, которую не смог укротить Вавилон. «Отброшенность» камня строителями Вавилона есть указатель его возможной пригодности для Града Божьего – всего лишь возможной, но и это уже немало. Ведь все, что размещено в вавилонских витринах, в принципе неспасаемо.

Поразительным образом подражание божественному кенозису можно обнаружить на полюсах, весьма далеких от доктринального христианства. Вот Маркс с его подчеркнутым атеизмом: кажется, что смирение меньше всего свойственно этому революционеру. Однако в гимназические годы Маркс написал небольшое сочинение «О подражании Христу», и соответствующие мотивы и отголоски можно обнаружить во многих его работах – чего стоит «Манифест Коммунистической партии», пронизанный пророческим пафосом. Но еще более важен совершенно христианский по своей радикальности решающий выбор: книгочей, очарованный гегелевской философией, а затем и духом науки, обреченный, казалось бы, на академическую карьеру, решительно оставляет среду своей потенциальной признанности и выбирает самую далекую точку идентификации – пролетариат. Что особенно важно, выбирает как раз не из снисхождения, а по принципу решающей ставки. Если отбросить внешнее наукообразие, модное в середине XIX века, критерий выбора будет все тот же: и последние станут первыми.

Дезертирство Маркса с Острова Сокровищ выглядело (и по сей день выглядит) предательством цеховых интересов, изменой делу чистого разума. Однако именно благодаря дальности броска образовался простор для теоретического осмысления (поле развития философии), равно как и для самой истории, поступь которой резко ускоряется, когда есть куда ступать.