– Что вы делаете? – взвизгивала Алькина мать. – Вы с ума сошли! Я сейчас милицию вызову! – И, уже дочери: – Да где ты его взяла, такого смелого?!
Плечом придерживая дверь, в которую колотился Алькин отец, Олег приказал ей:
– Собирайся, пошли.
И она подчинилась.
…Поздно ночью Алька всхлипывала у него на плече.
– Пойду еще раз позвоню, ладно?
– Ты звонила пять минут назад, – напомнил Олег.
– Тебе все равно, а вдруг он мать избил? Он теперь знаешь, какой злой! Вообще нам жизни не даст!
– Разве это жизнь? – сонно пошутил он.
Алька долго лежала без сна. Она то грызла подушку, дрожа от стыда за нищету, униженность, матерщину, то плакала от благодарности к мужчине, который не побоялся решительно прекратить это для нее.
Сквозь сон услышав ее сдавленные рыдания, Олег подвинулся поближе и обнял ее.
– Алька, хватит мучить себя и меня! Ночь на дворе, давай спать.
– Тебе легко говорить, – простонала она.
Он сел на кровати и включил настольную лампу.
– Нет, – сказал он, глядя в ее заплаканные глаза. – Мне не легко говорить. Я еще никому этого не говорил. Но ты должна знать: я с тобой, и пока я с тобой, тебе ничего не грозит.
Киношная фраза, уверенный тон.
Непонятно, что происходит между ними. Еще двое суток назад они не подозревали о существовании друг друга, и сейчас многое – господи, да почти все! – неясно, зыбко, опасно, черт знает как еще! Влюблена ли я, спрашивала себя Алька и сама же отвечала: раз остаются сомнения, стало быть, нет, не влюблена.
Что со мной, думал Олег, не ощущая привычной ленивой истомы, когда знаешь: руку протяни – и коснешься горячего, нежного тела. Тяжесть была на душе. Будто кто-то вошел в его беспокойный, но обжитой и по-своему уютный мирок, и вывалил перед ним гору хлама.
Не кто-то – Алька.
Что будет с ней дальше?
А что бы ты хотел?
Отвечать было нечего. Пока – нечего.
…Ничего этого Алька не могла знать, лишь часть ее воспоминаний принадлежала и ему тоже, лишь некоторые обрывки прошлого идеально совпадали с теми, что сохранил Олег. А какие именно, было неизвестно, да и не хотелось ей это выяснять…
Сейчас, лежа без сна в гостиничном номере, она думала только о том, как бы перестать думать. Как перестать оглядываться назад. Или хотя бы вспомнить о другом. О боли, которую он ей принес, а не о том, как он был благороден в разборках с ее отцом, как тепло беседовал с ее матерью, как ласково подтрунивал над ее сестрой. Как мало-помалу стал необходим ей…
Рядом с ним она разучилась обороняться, быть постоянно настороже, держать наготове иронию, безразличную снисходительность. Она перестала вглядываться в небо, ожидая дождя, как прекратила всматриваться в лица людей в ожидании подвоха. И даже ненависть к отцу отошла на задний план, потускнела со временем, а потом и окончательно стерлась. Благодаря Морозову прежние серые краски ее жизни заискрились радугой.
Тем больней было потом взгляду отвыкать от света, возвращаться в туман, где смутные профили, расплывчатые силуэты, невнятные шаги – все! – сбивало с толку, кидало к двери, в толпу, к телефонной трубке в надежде услышать его голос, увидеть его глаза, дождаться его возвращения.
…Она заплакала, вгрызаясь в подушку, как тогда, оставшись ночевать у него после скандала с отцом. Ей вспомнилось радостное нетерпение невесты, вынужденной уехать накануне свадьбы в Москву. Там уже несколько месяцев ждала их приезда больная тетушка, но мама не могла оставить Веронику, которая к тому времени сдавала экзамены, и поначалу было решено, что тете придется потерпеть еще некоторое время. Пока же мать судорожно искала варианты обмена, а «молодые» готовились к свадьбе. До нее оставалось пару недель, когда пришла телеграмма: «Срочно вылетайте. Умираю больнице». И мать, и Вероника обратили к Альке умоляюще-скорбные физиономии.
– Поезжай, – решил за нее Морозов. – А вернешься, я уже все улажу.
Поезжай. А вернешься…
Она вернулась тринадцать лет спустя.
А тогда он, действительно, все уладил…
Но разве разлюбить – это преступление? Она поняла бы… Ей было бы больно, но она поняла бы.
Или нет?
Тина не знала точно, что могла или не могла Алька.
Что значит «отменили»?! – орала у справочной молодая холеная женщина. Взгляд ее был безумен, руша весь образ надменной деловитости, и сотрудница аэропорта подивилась в душе, как много значит работа для этой – явно небедной! – дамочки. Вон, почти в истерике колотится. А ведь дураку ясно, что не на свидание опаздывает и не к постели больной матушки торопится. В одной руке – плотно набитый кейс, в другой – пухлый блокнотик. Ну-ну, ждет ее в первопрестольной очередной карьерный шаг, а она вынуждена здесь топтаться на месте «из-за плохих погодных условий».
– Что вы смотрите? – окончательно психанула Тина. – Лучше займитесь своей работой, это же безобразие какое-то! Хотя бы заранее предупредили! Или что, у вас метеорологическая служба отсутствует? Что вы уставились? Отвечайте!
– Я вам повторяю, женщина… – терпеливо начала было диспетчер.
– Не надо мне повторять, я не тупая! У меня самолет, вот билет, а вы мне говорите какую-то чушь! И что теперь делать прикажете?
