Виноватых найти не могли, все всё заранее стёрли. Всё, кроме миллиардных доходов, которые и стояли за этим всем. Одни получали деньги от производства различных химикатов, отравляющих окружающую среду. Другие – от грантов, выделенных на защиту этой самой среды.
После об этом все забыли, никто теперь даже не помнит, с чего это всё началось. Всё, что должно было исчезнуть, исчезло, и никто не мог тому помешать. Свидетелей не осталось. Никто ничего не знал.
Я вышел из «Центра памяти» и пошёл по засаленной улице. Этот город почти не спал, только становился чуть тише. Мокрый асфальт обнажал все запахи, скрытые в переулках высотных домов. Небоскрёбы из стекла и металла довлели над кирпичными карликами, опоясанными сверху донизу паутиной пожарных лестниц. На них задерживалась и стекала уличная пыль, смываемая дождём. Дождь всегда поднимал все запахи, осевшие на тентах и стенах домов. Поднимал, доносил до ливнёвок, оставляя лишь сырость и лужи, мерцавшие светом рекламных огней.
Из каждого перекрёстка выглядывали жёлтые светофоры, у одного из которых следовало повернуть налево, чтобы выйти в переулок, ведущий к дому Надин.
Сегодня я расскажу ей, с чем мне пришлось работать, удаляя улики, переписывая карты этих двоих. Надин скажет, что человек имеет право всё помнить, даже насилие над собой, я соглашусь, она нажмёт красную кнопку на своём браслете и, поцеловав меня, толкнёт на диван.
– Зачем я тебе готовлю? Ты же всё равно это не вспомнишь? – Я стоял у плиты в трусах и носках и готовил для нас омлет.
– Чтобы я не умерла с голоду? – засмеялась Надин.
– Ты единственная, кто хочет есть в полпервого ночи.
С ней было всегда хорошо. Она много смеялась, отлично шутила и была чертовски умна. Вот только с личным никак не сложилось. Неудивительно, если всё стирать.
– Я просто не хочу привязываться, Льюис, – как-то сказала она. В этом причина всех бед и пустоты, внутренней пустоты.
Она вышла из вороха простыней, как из тёплых волн на каменистый берег, и прошлась босыми ногами по тёплому полу гостиной. Её тело, будто ожившая статуя, белое-белое, без капли загара, лишь с тёмным лаком на ногтях; она наклонилась и подняла с пола небрежно скинутый халат.
– Сначала мы привязываемся к людям, – завязала она шёлковый пояс, – цепляемся за них всеми силами, хотим, чтобы они также вцепились и в нас, а позже их отрываем или они сами уходят, но уходят с той частью плоти, в которую когда-то вцепились, и на её месте остается лишь пустота.
Я не спрашивал, что с ней случилось. Никогда не давил. Знал лишь, что временами она просматривала одну карту, может, свою, может, чужую, я не подглядывал. Лишь слышал по приглушённому звуку наушников, что повторялись одни и те же моменты, одни и те же слова. Она смотрела одну и ту же запись, нажимая две кнопки «вперёд» и «назад». А после выходила из-за стола, пряча лицо под длинной челкой, передавала мне половину своих дел, и я дорабатывал за неё.
Она не могла кого-то забыть, потому и не хотела кого-то помнить.
И что во мне было не так?
– Всё хорошо, – сказала она, будто прочитав мои мысли.
«Может, будем встречаться? Пойдём в ресторан? Закажем по хорошему стейку? Это больше, чем две зарплаты, но, чёрт возьми, живём один раз! Или хочешь, сходим в кино, возьмём чипсов, сядем на задний ряд и будем ржать, как придурки, пусть все смотрят на нас».
Она ничего не сказала, а только открыла вино. Да и я ведь не предложил, так и не решился начать.
Мы встречаемся уже в который раз, и в который раз она ничего не помнит.
– Ты знаешь, что это не первая встреча? – сказал вдруг я.
– Знаю, – улыбнулась Надин.
– Так ты не стираешь?
– Ночи? Стираю. Но в моём дневнике есть одна старая запись, она выделена жёлтым маркером.
«В случае чего звонить Льюису Н.».
Она залилась звонким смехом.
– В случае чего? – Я отдирал пригоревший омлет. – На, держи.
Она схватила тарелку.
– Так ты ведёшь дневник?
– Ага…
– Так разве всё и так не записано? – я показал на её плечо.
– Записано, но, знаешь, это же всё принадлежит не нам.
– Как это?
– А тем, кто за нами следит. Ты ведь не думаешь, что это всё наше? Вот ты, например, просматривал когда-нибудь чужую порнушку? – она посмотрела на меня с прищуром.
– Никогда!
– Да-да, – смеялась она. – Понимаешь, если наши воспоминания принадлежат не нам, а точнее, не только нам, то и мы себе не принадлежим.
– Ты поэтому всё стираешь?
– Может быть… А может, не хочу вспоминать потом твою голую задницу.
– Перестань, не смешно.
Она поперхнулась вином.
– По-моему, очень!
– Я не скажу того же.
– Естественно, во мне всё прекрасно, – подмигнула Надин.
Ну с этим никак не поспоришь. Вот только была она как белокожая кукла, с большими, как озёра, глазами, с холодной кожей и неподвижным ртом. Она не целовала и не обнимала меня почти никогда. Вот и сейчас застыла, смотря куда-то сквозь стену. Будто что-то хотела, но не могла сказать. И это что-то давило и давило на неё изнутри. Вдруг она на меня посмотрела.
