На выставке было немного людей, но они были донельзя колоритными и экзальтированными. Элегантно одетые парочки прогуливались между картинами, стоящими на мольбертах и сдержанно высказывали свои восторги либо сомнения. Я прислушивалась к фразам, которыми перебрасывались посетители и узнавала много нового. Прайм шел следом, невероятно красивый в черном костюме. Он с трудом заставил себя надеть его и вообще прийти сюда. Но зато он заплел косу каким-то хитрым плетением, да и вообще привлекал к себе всеобщее внимание. Он был крайне безразличен к живописи и надел пиджак только потому, что его не пустили бы сюда в кожаной куртке и армейских ботинках. Явно скучая, он ходил за мной, словно охранник, и не обращал ни на кого внимания. Я же переходила от одной картины к другой и снова начинала свой осмотр. Тело ныло от тренировок, и будь я человеком, меня покрывали бы с головы до ног синяки и ссадины. Но красивое бордовое платье, которое так хорошо контрастировало с моими рыжеватыми волосами, открывало только белоснежные руки и спину. Высокая прическа и гранатовые серьги дополняли образ. Я старалась как можно осторожнее передвигаться – потому что длинный подол так и норовил запутаться вокруг моих ног, и в руке держала бокал с кислым шампанским. Мне его выдали на входе, и я еще не придумала, куда его поставить или выбросить.
В конце павильона, у окна, я заметила старинную картину, сюжет которой меня заинтересовал. На переднем плане, спиной к зрителю, стояла девушка, волосы которой были заплетены в косу и уложены тяжелым узлом. На ней было старинное платье, но ткань была дорогой, словно из черного атласа. В левой руке она держала медальон на длинной цепочке и гроздь красного винограда, а открытой ладонью правой руки опиралась на стену, словно обессилев. Девушка стояла, отвернувшись лицом к окну, из которого хорошо просматривалось ночное море под большой луной. По морю уплывал корабль, почти что скрывшись за горизонтом. Сама атмосфера картины была настолько грустной, безрадостной, что я вообще удивилась, откуда у подпольных коллекционеров появилось желание иметь подобное у себя в трофеях. Я почти что уже уходила, но, бросая прощальный взгляд на картину, я просто замерла от неожиданности – в волосах девушки я увидела два серебряных гребня моей мамы! Я присмотрелась к ним внимательнее и, не говоря ни слова, обернулась, разыскивая Прайма. Он стоял спиной ко мне, почти что в коматозном состоянии. Я взяла его за руки и развернула к картине. Когда он увидел ее, то его зрачки расширились и он побледнел.
– Это ее медальон! – выдохнул он. – Адель! Это… она!
Я перевела взгляд на картину и стала рассматривать внимательнее. Эта картина была необычна, и все, нарисованное на ней, было похоже на какие-то знаки. Я не хотела оставлять Прайма в таком состоянии одного, поэтому жестом подозвала к себе официанта. Молодой испанец приветливо улыбнулся, и я попросила его привести к нам распорядителя выставки и наконец-то отдала ему свой бокал. Когда я повернулась к Прайму, он уже пришел в себя и, вглядываясь в картину, спросил:
– Что ты можешь сказать об этой работе, периоде написания, художнике?
Я задумалась. На первый взгляд картина казалась довольно старинной, но она была написана такими красками, которые использовались примерно двести лет назад. Особенно кармин, который сверкал на гроздьях винограда.
В ответ Прайм только кивнул.
– Она старше Адель на двести лет, не меньше! – радостно сказала я.
Как он улыбнулся! Я никогда еще не видела его таким счастливым. Он, вечно собранный и сосредоточенный, улыбнулся, словно мальчишка! Я невольно заулыбалась тоже, радуясь вместе с ним.
– Я так и знал! – сказал он.
– Что вы знали? – спросил вежливо распорядитель выставки. – Вы нашли свое утерянное сокровище?
– Думаю, да! – сказал Прайм.
– О, как же я рад это слышать! Правду сказать, мы были немного удивлены, когда нашли ее среди остальных украденных картин. Неизвестный художник, странный сюжет. Словно прощание и одновременно надежда на встречу…
Прайм, казалось, его не слушал, – Я готов приобрести эту картину. Надеюсь, это возможно? – спросил он.
– Думаю, да. Нужно только дождаться окончания закрытого просмотра и связаться с юристами нашего музея. Если не найдется собственник картины, то вы вполне сможете ее приобрести. Будьте спокойны – картину не планировали приобретать для экспозиции. Она все равно попала бы на открытые торги. Так что вы даже, в некотором смысле, выручите нас.
Прайм согласно кивнул головой:
– Разумеется. Могу ли я завтра направить к вам своих юристов?
– Конечно… м-м-м…
– Месье Марини.
– Да месье Марини, конечно же. Мы будем ждать ваших представителей послезавтра. Наш директор будет рад встретиться с ними около десяти утра.
– Благодарю вас.
Мы вышли из музея, и Прайм был сам на себя не похож. Он шел, смотрел под ноги и улыбался! Я еле успевала за ним, но он, казалось, не обращал на это внимания. Когда мы дошли до его машины, он очнулся и сказал:
– Прости меня, Ханна! Я совсем забыл, что ты в неудобной обуви. Ты голодна?
