Пригнув голову к груди, Роман неторопливо брел вперед. Иногда он цеплялся сапогами за крепкие ветви и с трудом удерживался на ногах. Один раз нагнулся и рванул ветку на себя. Но вырвать не удалось. Он удивленно рассматривал толстенький стволик с черточками. Березка! Встреча со знакомым деревом обрадовала. Ствол чуть тоньше мизинца, а веточки — соломинки. Кругленькие листочки — копейки. Сироткину стало стыдно: у них в деревне считалось преступлением сломать или срубить без дела ветку дерева. Он задумчиво смотрел на маленький листок с острыми зубчиками. Осторожно растер его между пальцами. Знакомый запах до боли напомнил родные места. Перед домом у них стояли высокие белоствольные березы, шелест их листьев он часто слушал по вечерам. Он отпустил деревце. И тут же увидел вытянувшуюся маленькую ивку. Нахлынувшие воспоминания согрели. Сироткин пристальнее вглядывался в тундру, и она оживала перед его глазами. Из-под каждого камня, кочки вытекали прозрачные шумные ручейки. Сталкивались между собой, сплетались, как косички. Какие они здесь тоненькие, маленькие. В Защигорье ручьи совсем другие — полноводные, длинные, веселые, и называют их уважительно и поэтично: Светлый ручей, Глубокий, Звонкий. В Светлом берут воду для питья. В Глубоком ловят крупных окуней и щук. А у Звонкого молодежь собирается. Сидят, отдыхают, слушают мелодичные переливы.
Забытые избяные запахи неожиданно нахлынули на него: подходившего теста, молока и вареной картошки. Пошуровать бы сейчас рогачом. Вытащил бы из пода печи упревшие в чугунке щи. Когда он ел, мать любила стоять рядом, подоткнув под фартук руки. Где как не за едой поговорить с сыном, посмотреть на него.
Ручейки у Романа под ногами ускоряли свой бег, громче переговаривались между собой. «Спешу!» — «Бегу!», «Спешу!» — «Бегу!».
Новый порыв ветра принес далекий гул мотора. Роман остановился, прислушался. После аэродрома удивительная тишина — не гудели проносящиеся машины, не скребли металлические щетки. Он с детства любил лес. Лапник елей и листва деревьев надежно укрывают от сырости. Даже в самый ливень можно отыскать сухое место под елью и узнать, кто там побывал. Прятался беляк: натряс белых шерстинок, отсиживался косач: обронил иссиня-черное перо.
Неожиданно выпорхнула стая птиц, замелькав серыми пестринами крыльев. Куропач прокричал, и стая, недалеко отлетев, ткнулась в густую траву.
— Куропатки! — изумленно прошептал Сироткин и с каким-то особым вниманием посмотрел вокруг в надежде отыскать хоть какой-нибудь след.
Но трава стояла незамятая, чуть-чуть прибитая косым дождем. Он искал озеро Ямбо-то. По пути к нему должна быть Черная речка.
Глухой шум насторожил Сироткина. Сразу почувствовал себя увереннее, прибавил шаг, пошел на звук. Перешел границу каменной гряды и зашагал под уклон. По-прежнему под ногами бежали маленькие ручейки, набирая скорость и силу. Блеснула светлая полоска, резко выделявшаяся на фоне темного неба и земли.
Подойдя к берегу реки, Роман увидел, как в глубину метнулась большая рыба. «Надо идти!» — приказал он себе. Подавив вздох, направился вниз по течению. Шел медленно, стараясь запомнить все повороты. Он не сразу понял, что стоит уже на взгорье. С разбросанных камней свисали длинные бороды лишайников. Оглянулся вокруг — ни души. Первый раз почувствовал гнетущее чувство одиночества.
— Го-го-го! — закричал он, больше не в состоянии выносить звонкую тишину, дождливый полумрак. Выждал минуту и снова огласил тундру громким голосом: — Го-го-го!
Где-то впереди услышал приглушенный всхлип. Не раздумывая, что бы это могло быть, он помчался, не выбирая дороги, прыгая между острыми камнями. В глаза ударила свинцовая гладь реки. На перекате вода пенилась, глухо шумела. Под галечным берегом ярко светился белый обкатанный кругляш. Привыкнув к полумраку, Роман на секунду зажмурил глаза, а когда открыл, заметил мальчишку в белой рубашке. Он лежал на кочке, свернувшись клубочком.
— Хосейка, я здесь! — громко закричал Сироткин.
Он подхватил мальчишку на руки. Прикоснувшись к его смуглому лицу, испугался: лицо горело, и холодный дождь не в силах был остудить воспаленного тела. Осторожно подул. Длинные ресницы мальчугана дрогнули. Роман сдернул плащ-палатку и старательно закутал ребенка.
— Хосейка, Хосейка! — торопливо шептал он. Тот удивленно приоткрыл глаза:
— Надежда Кирилловна… Честное слово… Я не нарочно… Извините меня… — бормотал Хосейка. — Пить, пить!
— Хочешь пить? Я мигом, подожди немного, — Сироткин спустился к реке и зачерпнул воду пилоткой.
Мальчуган жадно пил.
— Хосейка?
— Абурдай.
— Что хочешь?
— Абурдай.
— Не понимаю, Хосейка.
— Кушать, абурдай давай.
Сержант тоскливо посмотрел на хмурые дождевые облака: по такой погоде не выпустят вертолет. Торопливо стащил китель, потом нижнюю рубаху. Поднялся на скалу и положил рубаху, обозначив рукавом направление, по которому он решил возвращаться. Вернулся к мальчику.
— Ну, брат, придется топать. Шевелить ножками. Ждать вертолет нам не резон. Прилетят, отыщут нас. Идти ты сможешь?
