Начал бить фашистский пулемет. Сироткин теснее прижался к земле, ощущая остроту каждой смерзшейся колдобины. Пулеметная очередь прошла по сорванному железу, и листы глухо зазвенели. «Взял правее», — подумал автоматчик, радуясь, что фашистский пулеметчик его не заметил, а бил наугад.
Сироткин немного выждал и осторожно продвинулся вперед. Свесившись вниз головой, начал старательно обследовать каждый сантиметр земли. Толстая перчатка мешала, и он сдернул ее. Чувствительные пальцы помогали выбирать направление, натыкались на вмерзшие камни, куски острого железа. «Кажется, добрался до воронки», — он скользнул вниз, шаркая полами шинели по мерзлой земле, прибитому грязному снегу, обгоревшим доскам и тряпкам.
Ветер наверху переметал сухой снег, завывая в стреляных артиллерийских гильзах. Тихо позванивали развешанные перед немецкими окопами пустые консервные банки. Выждав несколько минут, Сироткин пополз дальше. Руки захватывали битый кирпич, стекло, смерзшийся снег и лед. Он не скоро понял, что оказался в заброшенном зигзагообразном окопе на нейтральной полосе.
Ветер изменил направление и принес чужие запахи: застоявшейся вони, дыма от подгоревшего маргарина, эрзац-кофе, машинного масла… Сироткин брезгливо сморщился. Фашистские окопы в нескольких шагах. Обшаривая бруствер окопа, наткнулся на гильзу от артиллерийского снаряда. Повернул ее по ветру, и противный свист сразу прекратился.
«А мороз знатный жмет!» — вспомнил Сироткин слова часового. — Его-то скоро сменят, а мне лежать до рассвета, а потом весь долгий день до темноты». Он мучительно придумывал способ согреться. Шевелил пальцами, снимал перчатки и растирал руки о колючее сукно. Ветер крепчал. Врывался в окоп, переметая сухой снег. Сироткин нагреб тряпья и уселся. Глаза помимо воли закрывались, и он принялся раскачиваться, чтобы отогнать сон. «Надо утра дождаться! Утром мороз сдаст!» Представил: после прихода Жернакова в подвале все утихомирились и улеглись. Часового сменили, и в боевое охранение заступил другой солдат. Хорошо там у них, тепло — не то что здесь.
В небо взвилась белая ракета. Яркий дрожащий свет ослепил Сироткина. Гул выстрелов обрушился откуда-то сверху, осыпая струйки снега. Огонь после каждого разрыва высвечивал черную землю, снег, густые дымы. С разных сторон застрочили пулеметы, перекликаясь между собой, как собаки в деревне.
«Фашисты не зря всполошились!» — Сироткин сдернул с шеи автомат и взялся за винтовку. С этой секунды он не чувствовал холода, и на пронизывающем ветру ему было жарко.
За первым огневым налетом последовал второй, третий. На какое-то время стало тихо. Где-то далеко мяукнула кошка. «Живая тварь. Откуда она здесь взялась?» — удивился Сироткин, вспомнив родной деревенский дом. Затем по смерзшейся земле застучали гусеницы танка. Ветер ударил горячим перегаром солярки. К первому танку, видно, подошло еще несколько машин, и они, оглушая ревом многих моторов, двинулись вперед. Одна из стальных коробок наползала на зигзагообразный окоп, стесывая его края стальными шипами. Сироткин нырнул на дно окопа, спасаясь от бьющих комьев мерзлой земли.
Пропустив вперед танки, из окопов и укрытий выскочили фашистские солдаты, пошли в атаку. Там, куда устремились танки, раздалось несколько взрывов противотанковых гранат, прозвучал оглушительный выстрел из противотанкового ружья. «Наши жахнули!» — понял Сироткин. Ему надо теперь отсекать немецких солдат от танков. Бегущие фашисты заметили окоп и приготовились к броску. Сироткин положил винтовку рядом с собой и вскинул автомат. Изо всей силы нажал на спусковой крючок.
Выбегающие из темноты немцы спотыкались о тела убитых и попадали под губительный огонь. Бой разгорался. По частым винтовочным выстрелам и автоматным очередям легко можно было понять, что оборону держали не одни автоматчики младшего лейтенанта Петухова. Им помогали саперы, артиллеристы и бойцы морской пехоты.
Глуша разом все звуки, загремели за поворотом улицы танки. Выскочившие две машины подорвались на минах, и чадящие костры сразу подсветили край низких облаков.
Небо на рассвете начало заметно сереть, но бой еще не кончился. Наступавшая рота фашистов залегла. Изредка солдаты постреливали из автоматов и гнусаво кричали:
— Рус Иван, сдавайся!
