Я слушаю эти разговоры только потому, что хочу быть с Наполеоном, но, конечно, страшно скучаю. Самое ужасное, когда Наполеон принимается читать моему брату артиллерийский устав. Этьен делает вид, что понимает там что-то. Возможно, Наполеон уже научил Этьена чему-то, но, оставаясь со мной, Наполеон никогда не говорит о пушках. А мы частенько бываем вдвоем. Потому что после ужина Жюли всегда говорит:
— Мы пройдемся немного по саду с нашими гостями. Ты не возражаешь, мама?
И мама отвечает:
— Идите, дети мои!
И мы четверо: Жозеф, Наполеон, Жюли и я, мы исчезаем в направлении беседки. Но еще не доходя до беседки, Наполеон предлагает:
— Эжени, что вы думаете о том, чтобы пробежаться? Посмотрим, кто скорее добежит до того забора?
Я подбираю подол юбки, а Жюли кричит:
— Внимание! Приготовились! Бегите!
Мы срываемся с места, Наполеон и я, и бежим к дальнему забору. Когда я подбегаю к забору, мои волосы в беспорядке, сердце бешено бьется в груди, а Жозеф и Жюли в это время скрываются в беседке.
Иногда выигрывает Наполеон, иногда — я. Но когда прибегаю первой я, я знаю, что Наполеон уступил мне.
Забор мне по грудь. Обычно мы облокачиваемся на него, стоя рядом, близко друг к другу. Я кладу локти на каменный парапет, увитый плющем, и смотрю на звезды. Потом мы разговариваем. Иногда о страданиях молодого Вертера, романе немецкого поэта по фамилии Гете, который лежит почти на всех ночных столиках (конечно не поэт, а роман). Мне случилось потихоньку прочесть эту книгу, так как мама не разрешает мне читать романы. Но мне этот роман не понравился. Это непередаваемо грустная история о любви молодого человека. Наполеону книга понравилась.
Я спросила его, мог бы он застрелиться из-за несчастной любви?
— Нет. Потому что девушка, которую я люблю, не выйдет замуж за другого, как это написано в романе, — ответил он смеясь.
Я быстро переменила тему.
Часто мы подолгу стоим молча, облокотившись о забор, глядя в темные поля и почти прижавшись друг к другу. Чем дольше мы молчим, тем ближе чувствуем себя к этим полям и друг к другу.
Мне начинает казаться, что я слышу, как вздыхают цветы и трава. Время от времени доносится легкий свист ночной птицы. Луна висит в темном небе, как лампада, заливая своим желтым светом заснувшие поля.
В такие минуты я думаю: «Великий Боже, сделай так, чтобы этот вечер не кончился, сделай так, чтобы я всегда была рядом с ним!»
Хотя я читала, что Бога нет, хотя Конвент разъяснял гражданам, что верить в Бога бессмысленно, все-таки, когда мне очень грустно или очень хорошо, я всегда обращаюсь к Богу «Великий Боже!»
— Ты не боишься своего будущего, Эжени? — неожиданно Наполеон. Когда мы стоим у забора и смотрим в поля, он говорит мне «ты».
— Бояться своего будущего? — Я покачала головой. — Нет, не боюсь. Мы не знаем, что оно нам сулит. К чему же бояться того, чего не знаешь?
— Удивительно, что люди не хотят узнать свое будущее, — сказал он. Он был очень бледен при свете луны. Взгляд его был обращен вдаль. — Я, например, знаю мое будущее, мое призвание.
— И вы его боитесь? — спросила я, очень удивившись.
— Нет. Я знаю, что призван совершать большие дела. Мое призвание и руководить государством. Я из тех, кто творит мировую историю.
Я растерянно смотрела на него. Я никогда не думала, что человек может так говорить о себе. Потом я засмеялась.
Услышав мой смех, он сморщился как от боли и резко повернулся ко мне.
— Ты смеешься, Эжени? Ты смеешься? — прошептал он.
— Простите меня, о, простите! Это потому, что я увидела ваше лицо при свете луны, оно было таким бледным и… таким чужим. Когда мне страшно, я всегда смеюсь.
— Я не хотел испугать тебя, Эжени. А мне показалось, что ты испугалась моего большого предназначения.
Мне пришла в голову одна мысль, и я тотчас же ее высказала:
— А я тоже буду творить историю, Наполеон!
Он удивленно посмотрел на меня. Но я продолжала:
— Историю творят люди, не правда ли? Не только люди, которые могут послать на смерть других людей или знают, как расставить пушки, чтобы взять город приступом. Другие, я хочу сказать — маленькие люди, даже те, против кого направлены пушки, все мужчины и женщины, которые живут, надеются и умирают. Все они творят историю.
Он согласился и сказал медленно:
— Ты права, маленькая Эжени, ты права. Но я поднимусь над этими миллионами людей, о которых ты говоришь.
— Это удивительно!
— Не правда ли? Удивительно видеть перед собой человека таких огромных возможностей.
— Нет. Я хочу сказать удивительно, что вы мечтаете об этом для себя, Наполеон! — Вдруг я поняла, что совершенно его не знаю. Но он улыбнулся и вновь стал знакомым и… любимым.
— Ты веришь мне, Эжени? Веришь? Верь, девочка, что бы ни случилось! — Его лицо было так близко. Так близко, что я закрыла глаза. И я почувствовала прикосновение его жестких губ к моим губам.