— Почему королем?
— Потому что когда ты король, ты можешь делать много добра.
Мне вспомнился вдруг этот плохо причесанный композитор, которого звали м-сье ван Бетховен. Вероятно, его музыка впервые позвала моего мальчика в мир композиции.
Вошел граф Розен с большой пачкой писем с родины.
— Хорошие вести, граф?
— Письма написаны очень осторожно, так как никогда нельзя знать, не задержит ли их французская секретная служба.
— Ну, а между строк?
— Я смог догадаться, что союз Россия — Англия — Швеция заставляет Его императорское величество строить планы новой кампании. По-видимому, даже тесть императора, австрийский император, также присоединится к этому союзу против Наполеона. И сын Вашего высочества, маленький герцог Зедерманландский…
— Оскар прислал мне свое первое сочинение. Я выучу его и вечером сыграю вам. Это народный шведский танец. Почему вы на меня так смотрите?
— Я очень удивлен, Ваше высочество. Я не знал…
— Вы не знали, что наследный принц очень любит музыку? Разве это может помешать ему, когда он будет королем?
— Я, Ваше высочество, думал о том дне, когда шведское государство перейдет к вашему сыну. Швеция выбрала наследником трона одного из самых крупных политиков своего времени. Династия Бернадоттов восстановит былое величие Швеции, несмотря на все смуты.
— Вы выражаетесь книжным языком, — раздраженно сказала я. — Династия Бернадоттов… Ваш наследный ёпринц будет бороться лишь за Права человека, которые мы признаем: «Свобода, равенство, братство». За эти Права человека мой муж сражался с пятнадцати лет, граф Розен. Его называли якобинским генералом, и когда он выиграет эту ужасную войну за освобождение всей Европы, его, вероятно, вновь будут называть так.
Я помолчала.
— Старый, неряшливо причесанный музыкант, который ничего не понимал в политике, однажды говорил о мечте, которая пока не сбылась. Может быть, эта мечта сбудется когда-нибудь в Швеции… И ваша маленькая страна станет могущественной державой, но не такой, как вы представляете себе. Могущественной страной, короли которой не затевают войн, а в свое свободное время пишут стихи или музыку. Разве не прекрасно, что Оскар пишет музыку?
— Ваше высочество — самая удивительная женщина, какую я когда-либо встречал…
— Вероятно, вы думаете так потому, что я первая женщина из простого сословия, которую вы узнали близко. Вы знали в своей жизни только дворцы и знать. Сейчас вы — адъютант дочери торговца шелком. Постарайтесь привыкнуть ко мне, дорогой граф, постарайтесь!
Это письмо мне вручили около семи часов вечера. Я собралась очень быстро и попросила графа Розена сопровождать меня.
— В Отель-Дье!
Мой шведский кучер, к сожалению, очень плохо ориентировался в Париже.
— Отель-Дье — госпиталь.
И так как он смотрел на меня, не понимая, я приказала:
— Поезжайте к Нотр-Дам. Это напротив.
Уже в коляске я объяснила Розену:
— Я получила сообщение, сообщение от полковника Виллата, что он отправил с обозом раненых сына Мари в Париж. Этот обоз разместили в Отель-Дье, который переполнен. Я хочу взять Пьера домой.
— А полковник Виллат?
— Он не смог приехать в Париж. Его полк пытаются собрать из оставшихся в живых где-то в провинции.
— Я счастлив, что он в добром здоровье, — пробормотал Розен из вежливости.
Мы прошли много огромных комнат, где на кроватях, на полу, на матрацах посреди комнат лежали раненые. Все стонали, метались в бреду. Те, которые лежали тихо, вероятно умерли. Сестры милосердия не успевали подавать пить.
Мы переходили от кровати к кровати и от матраца к матрацу, освещая свечой каждое лицо и не находя Пьера.
Молоденькая сестра спросила меня:
— Вы разыскиваете мужа, мадам?
Я покачала головой. Свет моей свечи упал на бинты на руке одного раненого. Бинты были серые… от вшей. В коридоре Розен прислонился к стене. Я подняла свечу. Его лоб был покрыт каплями пота, и он был бледен, как один из этих несчастных, стонавших на кроватях. Потом он наклонился. Я не стала ждать, пока его вырвет.
Розен догнал меня в конце коридора возле статуи Богоматери. К ее подножию был прислонен маленький стол, за которым дремала пожилая сестра.
— Умоляю простить меня, Ваше высочество, — пробормотал швед сконфуженно. Я бросила взгляд на Мадонну. «Мы все матери», — подумала я. Перед следующей палатой я сказала:
— Оставайтесь в коридоре. Я войду одна.
Розен благодарно поклонился.
Сестра подвела меня к последней кровати у стены. Я подошла и осветила лежавшего человека. Темные глаза были широко открыты, взгляд блуждал. Губы были покусаны и покрыты трещинами. Я чуть не уронила свечу.
— Здравствуйте, Пьер!
Он смотрел, не узнавая.
— Пьер, вы меня не узнаете?
— Да, да, конечно, — равнодушно прошептал он. — Мадам Бернадотт!
Я наклонилась к нему.
— Я приехала, чтобы отыскать вас и увезти домой. Сейчас мы уедем, Пьер. Домой. К вашей матушке.
Он не реагировал.
— Пьер, разве вы не рады?
Ответа нет.
Обескураженная, я обратилась к сестре: