Пробило два часа. Послышался стук колес. Потом колеса замолкли, и я услышала звяканье оружия, звук, который происходит, когда берут «на караул». Хлопанье дверьми, голоса, три, четыре… И тот, который я так ждала… Я легла на постель и закрыла глаза. По лестнице быстрые шаги… Они приближались. Кто-то перескакивал через две ступеньки. Кто-то широко распахнул дверь моей комнаты, кто-то целовал меня в губы, в глаза, в щеки… Жан-Батист, мой Жан-Батист!..
— Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего. Ты проделал такой долгий путь, — сказала я не к месту. Жан-Батист стоял на коленях возле моего изголовья, уткнувшись лицом мне в руку.
— Путь долгий… да, такой долгий путь, — произнес он очень усталым голосом.
Я ласкала его волосы свободной рукой. Он поседел. Да, он стал почти совсем седой.
— Жан-Батист, иди в свою комнату и отдыхай. Я спущусь в кухню и сделаю тебе горячий омлет.
Он не двигался. Он прижался лбом к моей руке и не шевелился.
— Жан-Батист, разве ты не дома? Ты же вернулся домой…
Тогда он медленно поднял голову. Морщины вокруг губ заметно углубились за то время, что я его не видела. Глаза потухли.
— Жан-Батист, встань! Твоя комната ждет тебя…
Он провел рукой полбу, как бы отгоняя воспоминания.
— Да, да, конечно. Ты можешь их разместить?
— Кого?
— Ты знаешь, что я не езжу один. Со мной граф Браге, мой адъютант, Левенгельм, мой камергер, затем адмирал Штедикк и…
— Невозможно! Дом переполнен. За исключением твоей комнаты и твоей туалетной, у меня нет ни одной свободной комнаты.
— Дом переполнен?
— Господи! Жюли с детьми, дети Гортенс и…
Он вскочил.
— Ты хочешь сказать, что у тебя живут все Бонапарты и ты кормишь их за счет Шведского государства?
— Нет, я только открыла дом для Жюли и всех детей. Детей, Жан-Батист! И для некоторых Клари. Ты сам прислал мне двух наших адъютантов — Виллата и Розена. А что касается средств на содержание их всех, то я плачу сама…
— Что ты хочешь сказать? Сама платишь?
— Я торгую шелком. В магазине, понимаешь? — Я накинула свой капот. — Мы живем на средства, вырученные от продажи шелка в магазине дома Клари. А теперь я сделаю тебе яичницу, тебе и господам твоей свиты.
Тогда он засмеялся. Он сел на мою кровать и покатывался от смеха.
— Девчурка! Моя смешная, очаровательная девчурка! Наследная принцесса Швеции торгует шелком в магазине… Пойди, пойди ко мне!
Я подошла.
— Не представляю, что ты находишь в этом смешного. У меня совершенно не было денег, и, кроме того, продукты так вздорожали.
— Две недели тому назад я послал к тебе курьера с деньгами.
— Он, к сожалению, не прибыл. Послушай, когда эти господа поедят, мы должны будем подыскать им помещение в гостинице.
Он наморщил лоб.
— Наш генеральный штаб расположился в гостинице на улице Сен-Оноре, в доме, который уже давно реквизирован. Они могут поместиться там, — потом он открыл дверь, которая вела из моей спальни в его комнату. Я подняла свечу.
— Твоя кровать готова, все сделано так, чтобы ты мог в любую минуту поселиться здесь.
Он осматривал комнату, как будто видел ее впервые.
— Я буду жить также в помещении штаба. Мне нужно принимать много народа, а здесь это невозможно, Дезире. Ты же понимаешь?
— Ты не хочешь жить здесь?
Он обнял меня за плечи.
— Ты знаешь, что я нарочно не приехал в Париж в то время, как шведские войска входили в город торжественным маршем. Теперь мне необходимо вести переговоры с царем. Кроме того, я ведь говорил тебе, Дезире, что я никогда не вернусь в эту комнату.
— Боже мой, но ведь пять минут назад ты предполагал поместиться здесь вместе со всем своим штабом, — сказала я растерянно.
— Я тогда не видел этой комнаты. Прости меня, но я сюда никогда не вернусь, — он прижал меня к себе. — Теперь давай спустимся. Моя свита надеется поздороваться с тобой. А Фернан, конечно, приготовил нам поесть.
На другой день, когда по всему Парижу зазвонили колокола, я прошла в мой садик. Колокола возвещали начало победного парада войск союзников. Я не хотела видеть этот парад. Я знала, что для Жана-Батиста это тяжелое испытание, и не хотела видеть его в этот момент. Мои домашние уехали смотреть, а я сидела в своем садике одна.
Неожиданный гость посетил меня в это время. Согнувшись почти до земли, он низко поклонился мне. Тонкий нос, маленькие глаза и зрачки, как острия булавок…
Когда Наполеон узнал, что его министр полиции состоит на секретной службе у англичан, он выгнал его. Незадолго до битвы под Лейпцигом он дал ему поместья в Италии и удалил из Парижа.
Бывший якобинец был скромно одет, но в петлице красовалась огромная белая розетка.
Я указала ему место на скамейке возле себя. В это время смолкли колокола, и я услышала, что он говорит:
— Простите, Ваше высочество, что я вас побеспокоил.
Я забыла Фуше. Я забыла его, но сейчас, когда я его увидела, во мне вновь поднялось чувство неприязни, и мне было трудно скрыть это.