За ужином Жан-Батист был более молчалив, чем обычно. Вдруг он ударил кулаком по столу:
— Представляешь, на что осмелился Бонапарт? С помощью трех сотен драгун он посмел захватить политического противника за границей! Он привез его во Францию и отдал под суд военного совета. Для всех, кто имеет хоть малейшее понятие о Правах человека, это пощечина!
— И что будет с этим узником? Скажи, его ведь не расстреляют? — спросила я со страхом.
Жан-Батист пожал плечами.
— И он еще говорит о присяге Республике, он уверяет, что защищает Права человека! — пробормотал он.
Больше мы не говорили о герцоге. Но я не могла не думать о смертном приговоре, лежащем на письменном столе Наполеона, о приговоре, который ждал одного росчерка пера…
— Жюли сказала мне, что Жером Бонапарт согласился развестись с этой американкой, — сказала я, чтобы прервать тягостное молчание.
Жером — несчастный ребенок прежних времен, стал морским офицером и однажды попал в руки англичан. Чтобы избежать плена, он уехал в Америку. В Америке женился на американке мисс Элизабет Петерсон, девушке из Балтимора. Наполеон бушевал. Жером сейчас на пути во Францию и дал согласие на развод с бывшей мисс Петерсон. Единственное возражение, которое он привел Наполеону в свое оправдание, было:
— Но у нее много денег!
— Семейные дела первого консула меня совершенно не интересуют, — заявил Жан-Батист.
У подъезда остановилась карета. «Уже десять! Довольно поздно для визитеров!» — подумала я.
Фернан доложил:
— Мадам Летиция Бонапарт.
Я была очень удивлена. Мать Наполеона не приучила меня к своим визитам без предупреждения. Однако она сама появилась на пороге, отодвинув Фернана.
— Добрый вечер, генерал Бернадотт, здравствуйте, мадам!
М-м Летиция не постарела, она скорее помолодела за эти годы. Ее лицо, раньше хмурое от множества забот, как-то посветлело, складки в углах губ разгладились. Но в ее черных волосах проглядывали серебряные нити. Она причесывалась по-прежнему гладко, с большим крестьянским узлом на затылке. Несколько кудряшек, в угоду парижской моде, падают на лоб, что ей совершенно не идет.
Мы проводили ее в гостиную, и она села на диван, медленно снимая перчатки. Я невольно остановила взгляд на ее руке, украшенной огромным перстнем с камеей, который Наполеон привез ей из Италии. Мне вспомнились ее пальцы, покрасневшие от стирки…
— Генерал Бернадотт, допускаете ли вы возможность, что мой сын расстреляет герцога Энгиенского? — спросила она без предисловия.
— Это не первый консул, а военный совет вынес смертный приговор, — ответил Жан-Батист осторожно.
— Военный совет исполняет желания моего сына. Считаете ли вы возможным, что мой сын допустит приведение приговора в исполнение?
— Не только возможным, но и вполне вероятным. Иначе я не понимаю, зачем он взял в плен герцога, который находился не на французской территории, и зачем он отдал его суду военного совета.
— Спасибо, генерал Бернадотт, — произнесла м-м Летиция, рассматривая свою камею.
— Знаете ли вы мотивы, которые толкнули моего сына на этот поступок?
— Нет, мадам.
— Но у вас есть какие-либо предположения?
— Я предпочел бы их не высказывать, мадам.
Она промолчала. Она сидела на диване, наклонившись вперед, ноги слегка раздвинуты, как очень уставшая крестьянка, которая может себе позволить минуту отдыха.
— Генерал Бернадотт, знаете ли вы, к чему приведет исполнение этого приговора?
Жан-Батист не ответил. Он запустил руку в свои густые волосы, и по его лицу я видела, насколько тягостен ему этот разговор. Тогда она подняла голову. Ее глаза были широко раскрыты.
— К убийству! Это приведет к подлому убийству!
— Успокойтесь, мадам, — начал Жан-Батист.
Но она подняла руки и жестом заставила его замолчать.
— Успокойтесь, сказали вы?.. Генерал Бернадотт, мой сын на пороге подлого убийства, а я, его мать, должна быть спокойной?
Я села рядом с ней на диван и взяла ее руку. Ее пальцы дрожали.
— Наполеон имеет для этого политические основания, — прошептала я.
Но она сердито огрызнулась:
— Придержите язык, Эжени! — и вновь впилась взглядом в Жана-Батиста. — Для убийства нет оправдания, генерал! Эти политические основания…
— Мадам, — мягко сказал Жан-Батист. — Вы много лет назад отослали своего сына в военную школу, и он стал офицером. Вероятно, у вашего сына взгляды на жизнь человека несколько другие, чем у вас, мадам.
Она горестно покачала головой.
— Мы не говорим о человеческой жизни во время битвы, генерал! Разговор идет о человеке, которого силой привезли во Францию, чтобы лишить жизни. Этот расстрел лишит Францию уважения в глазах всего мира! Я не хочу, чтобы мой сын Наполеон стал убийцей! Я не хочу этого, понимаете!
— Вы должны с ним поговорить, мадам, — предложил Жан-Батист.
— Но, но [9], синьор, — ее голос хрипел и рот лихорадочно кривился. — Это ничему не поможет. Наполеон скажет: «Мама, ты ничего не понимаешь, иди спать!» или «Мама, хочешь, я увеличу твою пенсию?»… Нужно, чтобы к нему поехала она, Эжени!
Мое сердце остановилось. Я отрицательно затрясла головой.