— Разве ты откажешься? — повторил он настойчиво. Я прижалась к нему. Я уже привыкла, что мою щеку царапают его эполеты.
— Я не откажусь, но не буду счастлива, — сказала я.
Утром в день свадьбы, когда я, стоя на коленях, убирала в буфет сервиз из белого фарфора с маленькими цветочками, сервиз, который мы с Жаном-Батистом выбирали вместе, Мари спросила меня:
— Ты разве не волнуешься, Эжени?
Несколькими часами позже, когда горничная Жюли завивала мои волосы, Жюли заметила:
— Удивительно, мне кажется, ты ничуть не взволнована! Правда, дорогая?
Я покачала головой. Взволнована? С того момента, когда в темноте коляски рука Жана-Батиста была единственным теплом в моей жизни, я поняла, что принадлежу ему. Через несколько часов я поставлю мою подпись на листе бумаги в зале бракосочетаний мэрии Соо и этой подписью скреплю то, что знала давно. Нет, я не взволнована!
После церемонии, как я уже писала, был банкет у Жюли, на котором я очень скучала. После тоста дяди Соми и пламенного приветствия Люсьена, заговорили о Египетской кампании Наполеона. Жозеф забрал в голову, что сможет убедить Жана-Батиста в том, что завоевание Египта доказательство гениальности Наполеона. Его поддерживал Люсьен, который был убежден, что его брат Наполеон будет насаждать Права человека на всей земле.
— Я не думаю, что мы сможем долго удержаться в Египте. Англичане это понимают, поэтому они и не начинают против нас колониальной войны, — заявил Жан-Батист.
— Но Наполеон уже захватил Александрию и Каир и выиграл битву при пирамидах, — вмешался Жозеф.
— Для англичан это второстепенный вопрос. Египет, на первый взгляд, находится под турецким владычеством. Англичане смотрят на наши войска возле Нила, как на временную неприятность. И…
— Неприятель потерял двадцать тысяч убитыми в битве при пирамидах, — сказал Жюно. — А мы — только пятьдесят человек.
— Грандиозно! — прошептал Жозеф. Жан-Батист пожал плечами.
— Грандиозно? Победоносная французская армия под командованием генерала Бонапарта истребила с помощью современных крупнокалиберных пушек двадцать тысяч африканцев, полуголых, босых. Не могу удержаться и не сказать: это грандиозная победа пушек над копьями, луками и стрелами.
Люсьен открыл рот, чтобы возразить, но промолчал. Его голубые, широко раскрытые глаза потемнели.
— Истреблены с помощью пушек во имя Прав человека, — сказал Бернадотт грустно.
— Наполеон продолжит наступление и прогонит англичан со Средиземного моря, — упрямо продолжал Жозеф.
— Англичане не будут воевать с нами на суше. У них есть флот, и мы не знаем, чей флот сильнее. Они могут уничтожить флот, доставивший Бонапарта в Египет, — Жан-Батист обвел всех взглядом. — Да… неужели вы не понимаете этой игры? Французская армия может с часу на час быть отрезана от родины. И ваш брат со своими полками будет заперт в пустыне, как в мышеловке. Египетская кампания — это рискованная игра, и она слишком тяжела для нашей Республики.
Я знала, что сегодня же вечером Жозеф и Люсьен напишут Наполеону, что мой муж считает его… игроком. Но я не знала, и никто в Париже не знал, что шестнадцать дней тому назад англичане под командованием адмирала Нельсона напали на французский флот в заливе Абукир и почти полностью его уничтожили. И что генерал Бонапарт в отчаянии ищет возможности связаться с Францией, что он ходит взад и вперед перед своей палаткой и уже видит, как гибнет его армия от невыносимой жары в песчаной пустыне. Нет, никто не знал в день моей свадьбы, что Жан-Батист Бернадотт предсказал то, что уже произошло, но о чем никому не было известно.
Когда я, уже во второй раз за этот вечер, украдкой зевнула (это, вероятно, не подобало молодой жене, но я впервые выходила замуж и не знала, как поступить, если тебе так скучно, что зевота одолевает тебя), когда я зевнула во второй раз, Жан-Батист поднялся и сказал:
— Уже поздно, Дезире, я думаю нам пора домой.
Вот и прозвучало впервые это ласковое, сердечное приглашение… Мы должны вернуться домой!..
Юные девы, Каролин и Гортенс, зажали рты руками и засмеялись. Дядюшка Соми, когда я подошла к нему попрощаться, ласково и многозначительно потрепал меня по щеке, приговаривая:
— Не бойся, детка, генерал Бернадотт не съест тебя!
Мы ехали домой в открытой коляске этой душной ночью конца лета. Звезды и полная желтая луна были так близко, что можно было, казалось, их потрогать, и это очень сочеталось с тем, что наш дом был на улице Луны.
Когда мы вошли, то увидели, что столовая освещена. Большие свечи горели в тяжелых серебряных канделябрах, которые Жозефина подарила нам к свадьбе от себя и Наполеона. Белоснежная скатерть покрывала стол, на котором стояли шампанское и вазы с виноградом, персиками и пирожными. Шампанское было поставлено в ведерко со льдом. И ни души! В доме царила глубокая тишина.
— Это Мари приготовила для нас, — сказала я, улыбаясь.
Но Жан-Батист быстро сказал:
— Нет, это Фернан!
— Я же знаю, какие пирожные делает Мари, — сказала я, откусывая кусочек.
Жан-Батист задумчиво смотрел на шампанское.
— Если мы будем пить сегодня, то завтра утром у нас будет болеть голова.
