Я открыла стеклянную дверь в сад. Пахло увядающими розами, листья каштана казались серебряным кружевом, Жан-Батист погасил свечи…
В нашей спальне было совсем темно, но я на цыпочках быстро подошла к окну и отдернула занавески. В комнату ворвался лунный свет.
Жан-Батист прошел в соседнюю маленькую комнатку. Я подумала, что он хочет дать мне время раздеться и лечь в кровать, и я была ему за это благодарна.
Быстро я сняла платье, подошла к нашей широченной двуспальной кровати, нашла ночную сорочку, положенную в ногах на шелковое покрывало, надела ее, быстро скользнула под одеяло… и пронзительно вскрикнула…
— Боже мой, что случилось, Дезире? — Жан-Батист подбежал к изголовью.
— Я не знаю, меня что-то ужасно укусило! — Я подвинулась. — Ай, ай, опять кусает!
Жан-Батист зажег свечу, я выскочила из кровати и откинула одеяло…
Розы… розы и розы, с их колючками…
— Какой идиот?.. — начал Жан-Батист, когда мы озадаченно смотрели на нашу кровать, устланную розами. Потом я стала вынимать цветы, в то время как Жан-Батист поднимал тяжелое стеганое одеяло. Я доставала из-под одеяла все новые и новые розы…
— Это конечно, Фернан, — шептала я. — Он хотел сделать нам сюрприз…
— Если ты так думаешь, то ты несправедлива к бедному малому, — сейчас же встал на защиту Жан-Батист. — Конечно, это придумала Мари… Розы… нет, подумать только! Устлать розами постель военного!..
Розы, которые мы вынули из-под одеяла, лежали теперь на ночном столике и пахли так сладко, что перехватывало дыхание. Я заметила, что Жан-Батист смотрит на меня, а я… в одной ночной сорочке. Я села на кровать и попросила:
— Укрой меня одеялом, мне холодно!
Он тотчас набросил на меня одеяло. Под одеялом было страшно жарко, но я укрылась до кончика носа, а глаза зажмурила так, что не видела, как Жан-Батист погасил свечу…
На другой день утром мы узнали, что Мари и Фернан, придя к согласию на этот раз, вдвоем придумали устлать наше свадебное ложе розами. Они при этом не подумали о шипах…
Жан-Батист взял двухмесячный отпуск, чтобы побыть со мною первое время после свадьбы. Но как только до Парижа дошли известия об уничтожении нашего флота в Абукирском заливе, он должен был почти каждый день являться в Люксембургский дворец, чтобы принимать участие в обсуждении текущих вопросов. Он снял по соседству с нашим домом конюшню и держал двух верховых лошадей, и наш медовый месяц вспоминается мне так. Я стою возле ограды нашего садика и вглядываюсь вдаль, в надежде увидеть подъезжающего Жана-Батиста. Когда я слышу приближающееся «ток-ток» его лошади, мое сердце начинает биться сильными ударами. Я говорю себе, что сейчас… сейчас я увижу его, что он мой муж, что я его жена, что мы теперь навсегда вместе, что исполнилось то, о чем я мечтала, но не признавалась даже себе…
И он приезжал, наконец, и мы десять минут спустя пили кофе под старым каштаном, и он рассказывал мне новости, которые не появлялись на другой день в «Мониторе», и даже такие новости, которые «Ради Бога, нужно держать в секрете!»
Я зажмуривала глаза от счастья и от слепящих лучей садящегося солнца и перебирала руками упавшие каштаны, подобранные мною в траве.
Поражение при Абукире дало толчок врагам Республики. Россия произвела мобилизацию; австрийцы, которые еще недавно приносили извинения по поводу инцидента в Вене, тоже приняли участие в начавшейся кампании. Везде — от Швейцарии и Италии до севера Франции, наши недруги стягивают войска у наших границ.
Итальянская Республика, где Наполеон установил диктатуру Франции, чем он немало гордился, вдруг обратилась к австрийцам с распростертыми объятиями, и наши генералы вынуждены были так быстро ретироваться из Италии, что это скорее походило на паническое бегство.
Однажды Жан-Батист вернулся очень поздно.
— Они предлагают мне пост главнокомандующего в Италии. Я должен остановить наши бегущие войска и удержать хотя бы Ломбардию, — сообщил он, спрыгивая с лошади.
Когда мы сели за кофе, уже надвигалась ночь. Жан-Батист принес в сад свечу, целую пачку бумаги и принялся писать.
— Ты согласишься на пост главнокомандующего? — спросила я, когда он на минуту оторвался от работы.
Ужасная тоска сжала мое сердце холодной рукой. Жан-Батист поднял рассеянный взгляд.
— Прости?.. А, да, ты меня спросила, соглашусь ли я принять пост главнокомандующего в Италии? Да, если согласятся на мои условия.
Его перо быстро бегало по белым листам. Потом мы вернулись в дом, и Жан-Батист продолжал писать в своем рабочем кабинете. Я поставила ужин ему на бюро, но он этого не заметил. Он писал без остановки.
