Весь Париж только и говорил о внутреннем кризисе и боялся новых потрясений как со стороны роялистов, которые начали открыто высказываться и переписываться с эмигрировавшей аристократией, а также и со стороны якобинцев. Но все это меня мало интересовало. Наш каштан был весь в цвету и казался украшенным белыми свечками. Я сидела под его широкой кроной и подрубала пеленки. Рядом со мной Жюли склонилась над подушкой, которую она вышивала для нашего сына. Она ежедневно навещала меня и надеялась «заразиться» от меня, так страстно она хотела ребенка. Ей совершенно безразлично, кто у нее родится, сын или дочь. Она говорит, что будет рада, кто бы у нее ни родился. Но, к сожалению, пока ничего…
После полудня приехали Жозеф и Люсьен Бонапарты и оба пытались повлиять на моего Жана-Батиста бесконечными речами.
Они сказали, что Баррас сделал ему предложение, которое мой муж отверг с негодованием. Хотя у нас пять директоров, но только Баррас имеет право выносить решения. Вообще-то, все партии в нашей Республике недовольны правительством, потому что оно не отличается неподкупностью… Баррас хотел воспользоваться этим недовольством, чтобы избавиться от трех своих коллег. Он хотел руководить страной, разделив власть лишь с одним из директоров якобинцем Сийесом. Поскольку он боялся, что перемены в правительстве могут вызвать смуту, он пригласил Жана-Батиста присутствовать на заседании Военного совета. Жан-Батист отказался, сказал Баррасу, что тот должен уважать Конституцию и посоветоваться с депутатами, если он намерен предложить ее изменение.
Жозеф находит, что мой муж сошел с ума.
— Опираясь на штыки ваших войск, вы могли бы завтра стать диктатором во Франции, — кричал он.
— Конечно, — ответил Жан-Батист спокойно. — Этого как раз я и хотел избежать. Вы, кажется, забыли, м-сье Бонапарт, что я убежденный республиканец.
— Но, может, это было бы в интересах Республики, если бы в такое неспокойное время один из генералов стал бы во главе Республики или, скажем, поддержал Директорию, — задумчиво сказал Люсьен.
Жан-Батист покачал головой.
— Изменение Конституции — дело представителей народа. У нас две палаты: Совет пятисот, где вы состоите членом, Люсьен, и Совет старейшин, членом которого вы станете, когда будете постарше. Эти вопросы должны решать депутаты, а не армия или один из ее генералов. Но, боюсь, что мы утомили наших дам. Что это за странная штучка, которую ты шьешь, Дезире?
— Рубашечка для твоего сына, Жан-Батист.
Через шесть недель, 30 прериаля, Баррас принудил трех директоров подать в отставку. Сейчас они вдвоем с Сийесом представляют нашу Республику. Якобинцы, которые оказались на первом плане, требуют назначения новых министров. Вместо Талейрана, нашего посла в Женеве, министром иностранных дел стал некий м-сье Рейнхарт, а наиболее известный как юрист и гастроном м-сье Камбассор стал министром юстиции. Но так как мы вынуждены воевать на всех границах и не сможем долго защищать Республику, если состояние армии не будет улучшено, очень многое зависит от назначения нового военного министра.
Рано утром 15 мессидора прискакал курьер из Люксембургского дворца. Он привез приглашение Жану-Батисту немедленно явиться к двум директорам по совершенно неотложному делу. Жан-Батист уехал верхом, а я все утро сидела под каштаном, сердясь на саму себя.
Вчера вечером я съела целый фунт вишен, и они давали почувствовать себя в желудке. Мне становилось все хуже, Вдруг я почувствовала как будто удар ножом по животу. Боль продолжалась несколько секунд, но когда она прошла, я была в изнеможении. Господи, как мне было больно!
— Мари, — закричала я. — Мари!
Мари появилась, бросила на меня один взгляд и сказала:
— Поднимайся к себе в комнату. Я пошлю Фернана за акушеркой.
— Но это от вишен, которые я вчера…
— Поднимайся к себе в комнату, — повторила Мари. Она взяла меня за руку и заставила встать. Нож в животе больше не чувствовался, и я, успокоенная, поднялась на лестнице. Потом я услышала, что Мари отправляет Фернана, который вернулся из Германии вместе с Жаном-Батистом.
— Этот парень все-таки на что-то годится, — сказала Мари, входя в комнату и расстилая на постели три простыни.
— Это от вишен, — настаивала я.
И в этот момент в меня вновь вонзился нож, только теперь, начиная со спины, он вонзался в меня все глубже и глубже. Я закричала, а когда боль прошла, я заплакала.
— Тебе не стыдно? Перестань плакать сию же минуту, — настойчиво сказала Мари, но я видела по ее лицу, что ей меня жалко.
— Пусть приедет Жюли, — сказала я жалобно. Жюли меня пожалеет, она меня очень жалеет, а мне сейчас так нужна была жалость!
Фернан вернулся с акушеркой и был послан за Жюли.
Акушерка… Нет, разве подобная женщина может называться акушеркой! Она несколько раз осматривала меня в течение последних месяцев, и я всегда находила ее какой-то зловещей. Но сейчас она показалась мне великаншей из сказки, читая которые, покрываешься гусиной кожей.
