Ночью я все равно спал беспокойно. Какое-то шестое чувство подсказывало, что Павлов освободит меня, но это не радовало. Я считал себя виновным в гибели Надежды и с ужасом думал, что мне придется нести груз собственной вины всю жизнь.
Решив все дела в имении, Комаровский засобирался в Венецию. Он был бодр и весел, и только одно не давало покоя: Павел давно хотел видеть Марию своей женой, но ее бракоразводный процесс застопорился, и, похоже, надолго.
Тарновская и сама переживала по этому поводу (откуда бедному графу было знать, что его любовница просто хорошо играет свою роль), пыталась разыскать Прилукова, списывалась с другими адвокатами, но безуспешно.
Когда граф взял билеты на пароход и предложил ей поехать в Орел, развеяться и посидеть в каком-нибудь ресторане, Мария отказалась, ссылаясь на головную боль. Павел отправился сам, а женщина, незаметно выбежав из дома, ринулась в запущенный сад и, уклоняясь от колючих ветвей яблонь и слив, уже усыпанных мелкими кисловатыми плодами, прошмыгнула в лес.
Наумов, как всегда, ждал ее в заброшенной сторожке. Когда она, запыхавшись, вбежала в полуразвалившуюся избушку, когда-то служившую домом леснику, он лежал на сене и жадно курил.
Тарновская скривилась:
– Мы же договаривались не курить здесь, – процедила она, не поздоровавшись. – Одной искры достаточно, чтобы обратить все в пепел.
Николай махнул рукой:
– Да черт с ней, с этой сторожкой. Значит, ты все же уезжаешь.
Мария кивнула и присела рядом:
– Да, это желание Павла.
– Черт бы его побрал. – Любовь к Тарновской заставила Николая забыть о дружбе, которая длилась много лет. – Пусть бы ехал сам. Почему ты не можешь сказать ему, что остаешься?
Она погладила его руку:
– Понимаешь, Коля, Павел – очень деспотичный человек. В последнее время он стал распускать руки. Я боюсь его. – Тарновская отвела взгляд, чтобы любовник не заметил насмешливого выражения.
– Бьет? Впервые слышу, чтобы он поднимал руку на женщину. Эмилия никогда не жаловалась.
Мария вздохнула и застонала:
– Эмилия была его женой. Я же никто, просто сожительница. Если бы ты знал, как позорно жить вот так, во грехе.
– Почему же ты его не бросишь? – удивился Николай. – Ты свободна как ветер. Забирай вещи и переезжай ко мне. Я сумею тебя защитить.
Она покачала головой и ласково ответила:
– Я не могу этого сделать. Павел богат, у него деньги и связи, он помогает моим детям. Если я его брошу, то останусь без средств к существованию. Нет, нет, нельзя, мой дорогой.
Он бросил сигарету на трухлявый пол и прижал пальцем.
– Да, это правда. Если мой папаша узнает, что я живу с неразведенной женщиной, о которой совсем недавно писали газеты и которая бросила Комаровского, он не даст мне ни гроша.
– Вот видишь. – Мария провела рукой по его волосам и стала расстегивать пуговицы на белой, безупречно белой кофточке. – Ладно, давай не будем о грустном. Может быть, ты найдешь достаточно денег, чтобы приехать ко мне в Венецию? Там много уютных отельчиков, где мы сможем встречаться.
Николай встал на колени и обнял свою богиню.
– Я прилечу к тебе на крыльях. Для меня не будет никаких преград. Если отец не даст денег, я попрошу у тетки. Она мне не откажет.
Они упали на пахнувшее лугом сено, и Наумов забыл обо всем на свете. Никогда он не испытывал в жизни ничего подобного. Теперь его жизнь была полна всем-всем, что только можно пожелать. Так ему, по крайней мере, казалось.
Да, Комаровский здорово мешал им, но Николай верил, что когда-нибудь Господь соединит их, чтобы они больше никогда не расставались.
Все другие мысли казались дикими и неправдоподобными.
Мария и Павел жили в Венеции уже несколько месяцев. Граф вдруг сделался бережлив и экономен, давая Тарновской деньги, всегда интересовался, как она думает их потратить, и женщина возненавидела его еще больше.
Встретившись с Прилуковым в гондоле и велев достать стрихнин, она сказала ему, что собирается покончить с Павлом в ближайшее время.
Донат, измученный наркотической ломкой, был готов на все. Распрощавшись с ним, она побежала в отель, где ее ждал верный Наумов.
С каждым свиданием Мария все больше и больше рассказывала о жестокости Комаровского, заставляя Николая негодовать, распаляя его воображение. Утолив любовный голод молодого человека, женщина возвращалась к Павлу и плакала, что Васюк не дает ей развода. С каждым днем роль несчастной женщины давалась ей все лучше и лучше. Станиславский наверняка бы поверил ее мастерской игре. Что уж говорить о графе, влюбленном в нее без памяти!
– Ох, Павел, как трудно жить одинокой женщине! – стонала она и прикладывала руки к пышной груди. – Я же совсем не имею никаких средств! Если бы нас развели, мужу волей-неволей пришлось бы определить мне содержание. А так… Если с тобой что-то случится, я умру от голода. – Мария сделала паузу и добавила: – Пожалуй, мне придется принять предложение Трубецкого. Он богат, он очень богат и не допустит, чтобы я скатилась до нищеты.
