Они разговаривали почти до самого утра. Павел оказался страшно одиноким человеком, у которого почти не было настоящих друзей. Были верные, были преданные, были лизоблюды и подхалимы, но душевной близости не возникало ни с кем. Одиночество на вершине, как сказал сам Павел, где место есть только для одного. А в лице Кижа он нашёл благодарного собеседника. Мертвец умел слушать и не стеснялся высказывать своё мнение, не льстя и не юля.
Но в конце концов разговор дошёл и до князя Алеутского.
— Он предал меня, — Павел набычился. — Спелся с матерью и…
— Это не так.
— Не выгораживай его!
— Разве ты забыл? Мёртвые не могут лгать.
Павел недовольно засопел, буравя Кижа хмурым взглядом.
— Тогда зачем он это сделал? Панин должен был вернуть мне престол. Я законный император!
Киж сухо, совершенно без эмоций, рассказал о мести за Сашку всей масонской братии.
— Всё равно! Он не должен был этого делать!
— Скажи, — Киж горько усмехнулся, — а кем бы ты стал, если бы Панин посадил тебя на престол?
— Императором, конечно!
— Или его послушной марионеткой?
— Что⁈ Я стал бы императором и…
— И все бы стали тебя слушаться, потому что ты надел корону? А на чьей стороне была бы гвардия?
— Гвардия подчиняется императору!
— Ой ли? Вспомни, как взошла на престол твоя мать. Подчинялась ли гвардия твоему отцу?
— А…
Павел поморщился. Хотел сказать что-то, задумался и закрыл рот. Он молчал несколько минут, напряжённо думая. Было видно, что собственные мысли ему не слишком-то и нравятся.
— И что мне делать?
— Не пороть горячку и не поддаваться на чужие посулы. Собирать сторонников, взращивать собственную гвардию. Ту, которая будет верна только тебе. Не торопиться надевать на себя корону. И знать своих настоящих друзей, кто всегда придёт на помощь.
— Ты не можешь лгать, ведь так?
Киж кивнул.
— Ответь, тогда: Константин Платонович мне друг?
— Больше, чем ты думаешь. Он обещал тебя защищать и не отказывался от своего слова.
— Правда?
— Истинная. Князь Алеутский — самый верный твой союзник, защитник и друг.
— Мы ещё долго говорили о вас и других вещах, которые его волновали. Утром я покинул дворец, — Киж пригубил рябиновку и улыбнулся. — Через неделю уже был в Москве и активировал телепорт.
— Павел просил мне что-то передать?
Киж вытащил из кармана лист бумаги и протянул мне.
— Письмо, Константин Платонович, вместе с просьбой простить его необдуманные слова.
Пока я читал письмо, Киж пил свою рябиновку и гладил Мурзилку, запрыгнувшего к нему на колени.
— Отличная работа, Дмитрий Иванович. Я так понимаю, отдых тебе не требуется?
Мертвец улыбнулся во все тридцать два зуба.
— Нет, Константин Платонович. Я успел посетить в Москве и Петербурге несколько приёмов.
— Тогда принимай под командование летающий эскадрон. С завтрашнего дня ты назначаешься командующим Алеутского воздушного флота.
Осень пролетела стремительно, будто новый самолёт над достроенным авиазаводом. Собственно, там я и проводил почти всё время, доводя прототипы до серийных образцов. По результатам испытаний мы остановились на двух моделях: юрком биплане, вооружённом автоматической картечницей, и здоровенном триплане-бомбардировщике. И к концу ноября запустили линии по их производству.
А вот Ванька Черницын не удовлетворился таким «скудным» набором самолётов и заваливал меня новыми проектами. Огромный квадроплан с четырьмя крыльями, самолёт с тандемной компоновкой, когда за первыми тремя крыльями располагались ещё три штуки, и вовсе монструозный самолётище сразу с двумя десятками крыльев. Увы, но мне пришлось «зарезать» эти идеи сумрачного русского гения. Во-первых, с каждым добавленным крылом эффективность подъёмных Знаков падала, и эти здоровенные дуры жрали бы невероятное количество эфира. А во-вторых, я не видел практических вариантов, куда их можно применить.
Чтобы Ванька перестал маяться ерундой, я вызвал его к себе и вручил пакет с выкладками по ломолётам — эдаким дирижаблям, придуманных Ломоносовым.
— Держи, это теоретические наброски Михаила Васильевича по воздухоплаванию.
— Михаила Васильевича? — Ванька скептически хмыкнул.
— Ломоносова.
На лице изобретателя мелькнуло удивление, сменившееся благоговением.
— Его самого⁈
Будто прикасаясь к величайшей реликвии, он вынул первый лист и пробежался по нему взглядом.
— Откуда они у вас, Константин Платонович?
— В своё время мы обсуждали с Михаилом Васильевичем проблему воздухоплавания. И он завещал эти бумаги мне.
Ванька несколько раз моргнул, посмотрел на меня и заявил:
— Я… я немедленно брошу все силы, чтобы воплотить эти идеи в жизнь!
— Нет, сначала ты вдумчиво изучишь бумаги и разберёшься в принципах работы этой схемы. А потом мы вместе сядем и подумаем над конструкцией прототипа.
— Константин Платонович, да я…
— Нет нужды торопиться, Ваня. Ломолёт от нас не улетит, — я усмехнулся, — а вот его надёжность нужно проработать как можно лучше. Если сделать всё правильно, такой аппарат сможет долететь от нас до Петербурга.
— Да⁈ А кругосветное путешествие на нём можно будет сделать?
