Из-за дивана на смотревшуюся девушку устремились любознательные детские глаза. «Это Липочка опять на свой нос смотрит», — мелькнуло в стриженой белокурой головке.
— Ах, это противное кривое зеркало! Ну когда вы, мамаша, соберетесь купить хорошее? Своего лица узнать нельзя! — воскликнула черноглазая девушка.
— Подожди милая. Вот когда твой батюшка свою роденьку[3] с рук спустит… тогда можно будет и о наших удобствах подумать… Тогда и зеркало тебе купим.
— Смотрите, мама! Какая досада! Опять отчего-то у меня нос краснеет… Что мне делать?!
— Помажь на ночь кольдкремом[4], — посоветовала мать.
Развалистой походкой Липа подошла к столу, села удобно на диван и отложила себе с сухарницы половину булок.
— Не осталось ли у нас, мамаша, ливерной колбасы да вареньица? — спросила она гнусавым голосом, небрежно положив локти на стол.
Мать ласково улыбнулась:
— Ишь ты лакомка! Избаловала я тебя! Так и знала, что за чаем попросишь… Конечно, припрятала…
Она поднялась, достала из шкафа кусочек колбасы, чашку с отбитой ручкой и отдала все дочери.
— Петр Васильевич, да иди же чай пить! Наталья, бери свою кружку! — сказала Марья Ивановна, отставляя на край стола желтую кружку и откладывая ломтик хлеба, два сухаря и кусочек сахару.
Наташа вышла из-за дивана. Это была бледная, худенькая девочка лет семи-восьми, одетая в какой-то старый длинный балахон и в стоптанные туфли. Робко ступая по полу, она тихо подошла к столу, взяла кружку и отнесла ее на стул, к которому заранее подставила скамеечку. Девочка стала пить чай, жадно поглядывая на Липу и провожая глазами каждый кусок булки, который та, обмакнув в варенье, подносила ко рту. Хотелось ли ребенку попробовать вкусного или ее занимало чавканье девушки — так и осталось неясным.
В это время вошел высокий белокурый господин в очках, худощавый, сутуловатый. Из всех присутствующих только маленькая девочка поразительно походила на него. Вошедший устало потянулся, протер очки, жмуря глаза, а затем глубоко и как-то болезненно вздохнул на всю комнату.
— Фу, как устал! — вырвалось у него.
— Садись чай пить, — сказала Марья Ивановна.
— Погоди, дай немножко в себя прийти от этой каторжной работы.
Он стал ходить взад и вперед по комнате, потирая руки; проходя мимо Наташи, взглянув украдкой насидевших за столом, он порывисто погладил девочку по стриженой головке.
— Машенька, налей Наташе еще чайку, — тихо сказал он.
— Что у нее языка, что ли, нет? Наталья, что же ты не спросишь? Хочешь?
— Позвольте, пожалуйста, тетенька, — заученным тоном ответила девочка, подходя с кружкой к столу.
— Может, ей булочки еще хочется? — начал было Петр Васильевич.
— Пожалуйста, не беспокойся… — перебила его жена. — Она получила всего вволю… Разве полезно наедаться на ночь? Ты не вмешивайся: твою племянницу не обидят!
Петр Васильевич стал пить чай. Он был молчалив, печален; между бровями у него пролегли глубокие морщины — свидетельницы тяжелых дум; пальцы его нервно барабанили по столу.
В комнате наступило молчание.
Черноглазая Липа с аппетитом допивала уже третью или четвертую чашку чаю.
— Мама, да нет ли у нас еще кусочка булки? — спросила она, заглядывая в чашку с отбитой ручкой.
Булка была предусмотрительно припрятана матерью, и девушка стала ее намазывать остатками варенья.
Петр Васильевич решительно тряхнул волосами и взглянул на жену.
— Машенька… Вот… я давно все хочу поговорить с тобой, — начал он каким-то заискивающим тоном.
— Насчет чего это? — удивилась Марья Ивановна. Липа перестала жевать и смотрела на отца.
— Да насчет Коли…
— Что еще приключилось с твоим полупомешанным братцем?
— Надо бы его взять к нам…
— Этого недоставало! Ты, кажется, намерен всю свою милую родню здесь поселить! Тогда мне с дочерью места не хватит!
— Ужасно жаль Колю! Больной, одинокий, бедствует… Одежды нет… А теперь морозы наступают… Помогать же мне ему решительно не из чего…
— Поменьше бы пил!.. Да место себе сыскал бы… Еще бы ты вздумал на сорок рублей жалованья всех своих родственников содержать! И без того из сил выбиваемся для них, себе во всем отказываем…
— Нельзя же, Машенька, жить только для себя. Положим, мы люди бедные, помогать много не из чего… Так хоть для близких что-то сделаем по возможности…
— Мало мы еще делаем! — взвизгнула Марья Ивановна. — Вот твоя племянница — два года живет! Разве она нам мало стоит? А у нас дочь взрослая… Молоденькой девушке и того, и другого хочется… А мы ей даже зеркальца приличного не можем купить…
— Коля немного стоил бы и не помешал бы вам… Он человек недурной и в доме помог бы…
— Ну да! Напьется, того и гляди, квартиру спалит, набуянит… Мало ли что может натворить!
— Что ты, Машенька! Он, как ягненок, тихий… Конечно, это несчастье с ним случается, выпьет… В семье его скорее остановить, удержать можно… Да и денег у него теперь нет… Если он выпьет, то молчит, тотчас спать ложится… Ты не бойся, я его уговаривать стану: не посмеет он.
— Где ж вы, папа, хотите поместить почтенного дядюшку? — спросила Липа.
— Можно, пожалуй, у меня в комнате…
— У тебя нельзя. Самому повернуться негде! — резко сказала жена.
