Родственники толпились возле машины, но индиец все не отходил. Асадолла-мирза, который, как я ожидал, будет особенно внимательно следить за этим разговором, строил глазки и подавал знаки леди Махарат-хан, глядевшей сквозь сетку окна на улицу. Я с волнением смотрел на индийца. А тот все продолжал задавать вопросы.
— Саиб, а жену свою вы с собой не брать?
Дядюшка, хотя внутри у него, наверно, все кипело, спокойно ответил:
— Нет. Я еду всего на несколько дней.
— Но, саиб, пусть даже ненадолго, а разлука всегда грустно. Как писал поэт: Зачем я покорился нас разлучившей буре?! В Лахоре я сейчас, но сердце — в Нишапуре.
Я впился глазами в дядюшку. Услышав от сардара Махарат-хана упоминание о Нишапуре, дядюшка дернулся, словно его ткнули оголенным электрическим проводом, и на секунду застыл с открытым ртом, остолбенело глядя на индийца. Потом, с трудом выговаривая слова, приказал шоферу:
— Мамад-ага! Поехали!
Шофер включил зажигание, нажал на газ, и все отступили на шаг назад. Машина двинулась по улочке, подымая пыль.
Я подошел к Асадолла-мирзе и заглянул ему в глаза. Он положил руку мне на плечо и тихо сказал:
— Дядюшкина песенка спета. Спи теперь спокойно.
В это время дядюшкина жена громко объявила:
— Не забудьте все прийти сегодня вечером… По случаю отъезда аги буду угощать вас аш-реште![25]
Асадолла-мирза подскочил к собиравшемуся уходить индийцу и негромко сказал:
— Сардар, вы это прекрасно сказали… браво! — И, повысив голос, продолжил: — Ханум сегодня в честь отъезда супруга приготовила аш-реште. Прошу вас с супругой вечером к нам пожаловать.
Родственники изумленно уставились на Асадолла-мирзу — у нашей семьи были не такие близкие отношения с индийцем, чтобы приглашать его в гости. Но жена дядюшки не могла позволить себе показаться нерадушной и заявила:
— Конечно, конечно! Добро пожаловать!
Индиец начал вежливо отказываться:
— Нет, саиб, что вы!.. Не буду вам мешать. Будет другой день, будет другой случай…
Но Асадолла-мирзу было уже не остановить:
— Моменто, сардар. Вы нам все равно что брат. Как вы нам можете помешать?! Клянусь вам, ханум обидится, если вы откажетесь… — и повернулся к дядюшкиной жене: — Разве я неправду говорю, ханум? Я ведь знаю ваш характер. Вы же обязательно обидитесь.
— Саиб, может быть, моя жена занята… Может быть, я смогу один приходить…
— Что ж, если ваша супруга занята, вы не должны оставлять ее дома одну. Тогда, конечно, приходите в другой раз. Но я прошу вас, сначала спросите у нее. — И Асадолла-мирза бросил взгляд на окно дома Махарат-хана. Увидев, что англичанка по-прежнему смотрит на улицу, князь крикнул:
— Миледи!.. Леди Махарат-хан!..
Когда она высунулась из окна, он на своем ломаном английском пригласил ее на ужин. Леди Махарат-хан без всяких церемоний ответила, что, если ее муж ничем вечером не занят, она с удовольствием придет.
— Ну? Слышали, сардар? Итак, мы вас непременно ждем. Вы нам большую честь оказать делать!
Индиец пообещал прийти, и все провожавшие дядюшку вернулись в сад. Я снова подошел к Асадолла-мирзе:
— Дядя Асадолла…
Но он не дал мне договорить:
— Подожди, подожди… Эй, Дустали-хан! Ты сегодня вечером глазам своим воли не давай! Сардар Махарат-хан дома держит в клетке двух очковых змей, и стоит кому-нибудь не так посмотреть на его жену, он одну из этих змей подкладывает наглецу в постель. И ничего смешного в этом нет! Не думай, пожалуйста, что я шучу! Хочешь, могу хоть сейчас повести тебя к нему в дом и показать клетку?
Асадолла-мирза сказал это так серьезно, что Дустали-хан побледнел:
— Чтоб ты помер, Асадолла! Неужто это правда?
— Чтоб ты сам помер! Он, конечно, никому не объясняет, зачем этих змей держит, и вообще даже не говорит, что они у него есть. Но леди Махарат-хан однажды мне все рассказала.
Дустали-хан огляделся по сторонам:
— Прошу тебя, не упоминай при Азиз-ханум имени леди Махарат-хан, потому что она тотчас решит, что я завел с англичанкой шашни. В прошлом году она ведь устроила весь этот скандал тоже из-за твоих шуточек.
Под вечер все ближайшие родственники собрались в доме дядюшки Наполеона. Я безмерно радовался возможности свободно говорить с Лейли, не чувствуя на себе подозрительный взгляд дядюшки, но каждый раз, стоило мне вспомнить о дядюшкином путешествии, меня охватывала ужасная тревога. С тех пор, как он отбыл, прошло уже несколько часов, и я не знал, где он в эту минуту. Асадолла-мирза заверил меня, что дядюшка не поехал в Нишапур, но в то же время я прекрасно знал дядюшку и понимал, что он ни в коем случае не поедет и в Кум, так как, по словам Маш-Касема, англичане находились всего в пятнадцати километрах от этого города. Так где же он сейчас?
Меня подмывало спросить Асадолла-мирзу, что он думает по этому поводу, но князь был настолько занят разговором с леди Махарат-хан, что я не мог к нему подойти.
